Маятник

– И что же, Миронович действительно ушел?

– Дак я ж не видел, другой работы у меня здесь не было, вот я и не задержался, домой отчалил.

Дронов помолчал какое-то время, обдумывая услышанное.

– Скажи, Пётр, – доверительно наклонившись к свидетелю заговорил, наконец, он, – а каков был Миронович с покойной девочкой, с Саррой, то бишь: ласков ли, строг ли?

– Ласков был, даже оченно! Тут недели две назад такой случай вышел, – скорняк тоже понизил голос и украдкой оглянулся по сторонам, – Сижу я, значит, в кассе, на кухоньке, работаю.

Так, хурду-мурду всякую тачаю… горностаевую пелеринку, – уточнил на всякий случай он, – Иван Иваныч Миронович тут же сидит, чай пьет. Заходит Сарра и говорит хозяину, что леденцов для его деток купила – и подает ему коробочку плоскую и сдачу в кулачке. А он ее так ласково-ласково по головушке погладил и в проборчик поцеловал.

– А как она на это отреагировала?

– Глазки потупила, а более ничего. Потом, когда она ушла, я спрашиваю у хозяина, у Мироновича то есть, зачем это Вы, дескать, делаете, она же ещё дитё совсем.

А он так засмеялся и говорит: «Может быть, потом пригодится».

Ещё минут пять Дронов расспрашивал Лихачёва, но больше ничего существенного скорняк сообщить не мог. Помощник пристава предупредил скорняка, чтоб из города тот не отлучался и не позабыл явиться завтра к назначенному часу к следователю Саксу для официального допроса. Впрочем, последнее напоминание было лишним, сомнений в том, что скорняк примчится на допрос не было; Лихачева буквально распирала гордость от собственной причастности к такому невиданному приключению.

Между тем Черняк нашел интересную свидетельницу. Её была кухарка Рахиль Чеснова, готовившая для Беккеров. Она жила в этом же дворе, правда, по другой лестнице, арендуя маленькую тёмную комнатёнку на последнем этаже. Это была молодая ещё женщина, черноволосая и востроглазая, быстрая в движениях и острая на язык.

Отвечая на вопросы Черняка, она металась по просторной кухне, где у нее в чугунках и кастрюлях что-то булькало, шкварчало, дымило. То и дело забегал на кухню кто-нибудь из детей, которых у нее оказалось трое, дергал мамашу за подол и получал то кусочек французской булочки, то яблоко, то чернослив.

– Да, я знала Саррочку, она была хорошая девочка, рассудительная, скромная, никогда ничего дурного за ней не замечалось.