Империя в огне

– Определить нового воина в один из десятков ке- шиктенов[3 - Кешиктены – личная гвардия Чингисхана.], – распорядился меж тем Угэдэй. – Я буду следить за твоими успехами, воин, как тебя звать?

– Женя, – сдуру ляпнул я и покраснел.

– Я буду следить за твоими успехами, Джучи, – повторил хан и пошёл прочь.

«Хорошо хоть Жучкой не назвал», – посмотрел я ему вслед.

– Ну, что встал, окаменел от счастья, что ли? – дёрнул меня за руку кривоногий скуластый человечек, мой теперешний начальник сотник Байрам Кривой.

Вот его внешность была стопроцентно азиатской. Своё прозвище он получил из-за сабельного шрама, который наискось пересекал его лицо. Шрам делал его похожим на постоянно ухмыляющегося клоуна.

За время пребывания в войске монголов я обратил внимание, что народ в те времена был шибко мелковат. По меркам современников, богатуром считался человек ростом мне по грудь. Поэтому, в то время как мне хотелось стать как можно меньше и незаметнее, я, наоборот, здорово выделялся из общей массы и привлекал внимание окружающих.

Хотя и среди воинов попадались такие ребята, что можно было хоть сейчас в роту почётного караула. Как ни странно, они-то и были коренными монголами.

– Ты где откопал этого верблюда, Байрам? – то и дело слышались вопросы проходивших мимо воинов.

Мы шли прочь от могильника, где слышались предсмертные крики обречённых и радостно-исступлённый вой толпы. Я, человек двадцатого века, повидавший немало смертей, был в шоке от того, как деловито и по- будничному у наших далёких предков решается вопрос жизни и смерти.

Толпа просто таки упивалась видом крови и предсмертных мучений себе подобных. А самым интересным было то, что ни один из обречённых не сделал ни малейшей попытки обрести свободу. Они шли на смерть с тупым равнодушием к собственной жизни. От такой картины меня чуть не стошнило, и я с облегчением покидал пропахшее кровью и страданиями место жертвоприношения.

– Саблю и щит десятник тебе подберёт, а вот броню сам добудешь, – на ходу деловито бубнил Байрам.

 – У чжурчжэней справа знатная, богатая. Скоро на них пойдём, там и разживёшься, если в первом же бою не прихлопнут.

Я понял, что сотник не видел моего представления с лопатой, а то бы не стал судить так категорично.

«Не обольщайся, – зло подумал я. – Тебя-то уж точно переживу».

Байрам поглядел мне в глаза и ухмыльнулся:

– Злой? Это хорошо, в бою это первое дело.

Я промолчал и крутанул в воздухе выданной саблей.