В тебе

В его памяти начали всплывать подробности судеб известных российских химиков в их раннем возрасте: уничижительную нагрудную доску с надписью «Великий химик» для неуёмного в своих опытах юного Александра Михайловича Бутлерова; смерть матери Михаила Васильевича Ломоносова на заре его детства; злой рок в семье Николая Николаевича Зинина, унёсший жизни его родителей и сестёр. Сегодня в личной трагедии он ощущал причастность к жизненному пути великих кумиров. Но легче от этого не становилось.

Со стойким желанием отвлечься Кирилл сдёрнул простыню с зеркала на шкафу: в отражении ему привиделось до боли точное сходство с матерью, но не в чертах лица, а в какой-то надломленности и усталости.

Отметина на щеке от отцовского рукоприкладства походила на маяк, который при свете дня заводил в тьму. Парень тяжело вздохнул и плюхнулся на кровать. Худощавое тело смирилось с несколькими лопнувшими в матрасе пружинами, которые прорывались наружу через ветхую ткань. Но внешний дискомфорт на несколько порядков уступал внутреннему разладу. Кирилл достал из кармана маленькую чёрно-белую фотографию матери, на которой она с добрыми глазами мило улыбается, подушечками пальцев погладил её как настоящую – из кожи и плоти – и с грустью улыбнулся ей в ответ.

Эпизод 3

Прошло три непростых недели с момента кончины Нины Алексеевны. Кирилл устроился раздавать визитки, листовки и остальную рекламную макулатуру, что всунут в типографии, а по выходным по-прежнему разносил газеты по подъездам. Отец продолжал разделять безделье с героями из телевизора и накапливать жировую прослойку.

Нападки Андрея и его дружков прекратились, но смерть матери была слишком высокой ценой для этого.

«Мне оставалось продержаться всего лишь год… Лучше бы я, как губка, изо дня в день впитывал всю их ненависть и тычки, чем потерял единственного дорогого мне человека в этом мире», – рассуждал Кирилл в период непривычного штиля.

Несмотря на полное отсутствие атак, его система безопасности была постоянно активна. Четыре года, прожитые в вечном напряжении и ожидании очередной порции унижений, наполненные обидами и злостью, оставили неизгладимые шрамы на подкорках его сознания.

Быть настороже стало привычкой, и каждое утро он проходил мимо трансформаторной будки со взвинченным пульсом, готовясь к подвоху, но там стоял лишь табачный дым, слышались гнусавые голоса и наблюдалось полное безразличие к его персоне.

Период затишья закончился однажды ночью, когда Олег Иванович напился до беспамятства.