Отголоски жаркого лета, или Юность в стране застоя

Но всё равно расстались они лишь глубокой ночью. А на следующий день было прощание.

– Ты только не волнуйся, всё будет так, как мы решили, – не сводя с Серёжки взволнованного взгляда, теребила его за рукав Иринка. – Я верю в это!

– Я не волнуюсь, – потерянным голосом отвечал он, беспомощно оглядываясь по сторонам до тех пор, пока гнусавый громкоговоритель женским голосом не прокрякал что-то вроде:

– О-бо-бум, оба-баба прибы-ба к еей атформе! Аянка поезда ять бибут!

Серёжке казалось, что всё происходящее на промокшем под летним дождём перроне не всерьёз.

Что они постоят здесь немного и пойдут обратно. И что всё продолжиться, как и прежде. Бессонные, полные любовного угара ночи, и счастливые глаза напротив. Распугивающий ночную тишину стрекот мотоцикла, и бегущий далеко впереди свет мотоциклетной фары. А спина ощущает тепло прижавшегося к ней тела, и на душе спокойно и светло, словно её так же, как и эту ночь, осветил луч света, выбивающийся из-под распахнутых ресниц пассажирки.

Но уже послышался гул приближающегося поезда, и тоскливый свист тепловоза поставил в сомнениях последнюю точку. Нет, всего этого уже не будет! А окоченевшая душа испуганно замерла, отгородившись от окружающих возникшей где-то в глубине болью.

В последний раз лязгнув сцепками, состав настороженно притих. На перрон стали выбегать полуночные пассажиры. Они, не прицениваясь торопливо покупали у перронных старушек нехитрую домашнюю снедь, и ныряли в душную полумглу пассажирских вагонов.

А Серёжка и Иринка так и продолжали стоять, приникнув друг к другу горячими телами. Словно в этих объятиях было их единственное спасение, словно они могли оградить их от несправедливости житейской обыденности.

Они не слышали, как живущая в громкоговорители тётка объявила отправление, и как тоскливо засипел тепловозный свисток.

– Молодые люди, молодые люди! – прорвался из мира живых голос проводницы.

 – Кто из вас уезжает? Поезд ждать не будет!

– Я! – очнулась от наваждения Ирина.

– Она, – обречённо произнёс Серёжка, и подал запрыгнувшей на подножку девушке сумку. Олимпийский мишка с укором качнул головой, и скрылся в тёмном тамбуре вслед за своей хозяйкой.

– Я буду ждать! – донёс до него отставший от поезда ветер прощальные слова любимой.

И всё – жизнь закончилась. Начиналось тягостное существование.