Руссо туристо от перестройки до пандемии

Его бритоголовый собеседник был долговяз и морщинист, лет на сорок с гаком, спортивный костюм Адидас сидел на нем несколько мешковато, а тонкие артистические руки украшали воровские татуировки. Несмотря на столь тонкую, нервную и резковато дерганую натуру, говорил он густым басом:

– Ну и чё этот Лувр? У нас в Эрмитаже побогаче будет.

– Угу.

Возникла пауза – долговязый начал уминать фрикасе из кролика. Вскоре разговор продолжился.

– Предлагашь идти в Булонский лес? – с сомнением спросил крепыш, покачав толстой золотой цепью на своей бычьей шее, – Ты чего? Под дождем в палатке? Как это не гигиенично.

Еще продует.

– А что, я там был…

– Да там одни трансвеститы!

– Ты чё, на чё намекаешь? Казёл!

Назревал некрасивый мордобой на виду у почтенной парижской публики.

– Господа, – вмешался я в их утонченный разговор, – Позвольте дать вам совет.

– О! Братан! Подсаживайся! Третьим будешь! – долговязый схватился за бутылку коньяка Rеmy Martin. Отказать было неудобно, не по-русски, и мы выпили за рассею.

– Чё ты там желал нам поведать?

– Если вы о ночных бабочках, то не ходите на бульвар Клиши, – предупредил я, – там сплошной развод и кидалово.

– Знаем, плавали! Не первый раз в Париже!

– Ах, Париж – это праздник… – начал разглагольствовать мужик в малиновом, видно большой знаток жизни: – Последнее танго… Тихие дни… Клиши… Ночные красавицы… бла-бла…

– Точно, – поддакивал его собутыльник.

– Настоящие француженки такие элегантные, ухоженные, – восторженно продолжал мужик, – Пахнут шанелью, одеваются у Сен Лорана…

– Ну да, самые элитные путаны на улице Сен-Дени! – перебил его приятель, – А чё, братан, хочешь пиршество разврата? Пойдем с нами! Здесь рядом.

Всего пара кварталов отсюдова.

Мы дошли до Триумфальной арки Porte Saint Denis и углубились в мрачную, тускло освещенную улочку.

Все заведения были закрыты, на витринах стальные ставни и решетки. Корявые граффити. На потертых стенах обрывки объявлений, афиш и рекламы.

Кругом валяется мусор: мятые пачки сигарет, одноразовые шприцы, рваные буклеты и газеты. У дверных проемов, в подворотнях виднеются фигуры в колготках. Туда-сюда снуют дредлатые негры. Мрачные напряженные лица. Праздником и шанелью совсем не пахнет – пахнет мочой. Мы, хоть и выпили коньячку, однако радости этого не прибавило. В темноте со всей моей близорукостью любая могла бы показаться красавицей, но таких страшных женщин я в своей жизни еще не встречал.