Рим. Распятие

–Он говорит…, что все вы будете уничтожены…, изрублены их мечами и затоптаны их конями…, потому что вам некуда бежать…, сзади река, а с обеих сторон крутые скалы…

Недовольно поморщившись Пилат сделал писцу знак прерваться и повернул голову к переводчику:

–Во-первых, уясни для себя то, что ты уже с нами и, следовательно, если суждено погибнуть нам, то погибнешь и ты, поэтому соберись!, встряхнись!, не будь тряпкой!, не позорь чести римского войска, которому ты служишь, хоть и продажным наёмником, но и, тем не менее, я требую, чтобы ты исполнял свои обязанности достойно тех хозяев, которым ты служишь.

Следовательно! Перестань трястись и мямлить обсираясь от страха! Исполняй свои обязанности чётко и достойно! Потому что эти переговоры мне не  нужны нисколько, а делается это только для того, чтобы предоставить императору и сенату письменный отчёт о том, что мною было предпринято всё возможное во избежание кровопролития. А то, что эти варвары сами себе уже вынесли смертный приговор, я прочитал в его глазах сразу как он вошёл.

Повернувшись снова к парламентёру и дав знак писцу продолжать запись, снова скривился в горделивой усмешке:

–Переведи ему, что поскольку они так уверены в своей победе, мне очень!, очень жаль их разочаровывать, но! Для нас римлян крайне унизительно, то обстоятельство, что их всего лишь в пять раз больше нас. Поэтому в бой с ними вступит только одна!, первая центурия под его командованием, – Пилат кивнул в сторону стоящего рядом с ним молодого легионера, почти равного по росту громиле парламентёру, но стройного и подтянутого, согласно склонившего голову на приказ легата и затем презрительно рассмеявшегося глядя в сторону бородача дака.

–Поэтому пусть их всадников будет в пятьдесят раз больше, чем наших пехотинцев, – холодно и жутко, как шакал в ночной пустыне, захихикал Понтий Пилат.

Парламентёр с недоумением выслушал перевод, настороженно разглядывая: то совершенно обалдевшего, от переменившегося вектора страха, толмача; то кровожадно оскалившихся римлян.

Внимательно прищурившись на переводчика, побелевшего от смертельного ужаса до синевы, боящегося смотреть в сторону римского командования, переспросил, усомнился в правильности перевода. Еле вылавливая слова из заледеневшего горла и кивая мраморно закаменевшей головой, переводчик подтвердил сказанное. В брошенном на римлян исподлобья взгляде бородатого, свирепого дака мелькнула тень страха. Не проронив ни слова, переговорщик развернулся и решительно зашагал на выход.