Дорога

Заросли мертвой сирени. Остатки «живой» изгороди. – Холодными зимними вечерами, когда из-за бури гасло электричество, сидели с сестрами здесь, перед огнем, и делали домашние задания.

Мальчик наблюдал за ним. Смотрел, как невидимые тени из прошлого обступают отца.

– Давай пойдем, пап. Пора.

– Да-да.

Но с места не сдвинулся.

Пересекли столовую с ее девственно-чистым очагом – мать не допускала, чтобы копоть зачернила желтые кирпичи. Пол вспучился от дождя. В гостиной аккуратная кучка косточек какого-то небольшого животного, вероятнее всего кошки.

Стеклянный бокал около двери. Мальчик вцепился в его руку. Поднялись по лестнице на второй этаж, повернули и пошли по коридору. Пирамидки влажной известки на полу, оголенная обрешетка крыши. Он стоял на пороге своей комнаты. Тесное пространство под скатом крыши.

– Я здесь спал. У этой стены стояла кровать.

Сколько снов ему приснилось в этой комнате за те бессчетные ночи! Сны, рожденные воображением ребенка, переносили в прекрасные или страшные миры.

Ни тем ни другим не суждено было стать реальностью. Распахнул дверцу стенного шкафа, втайне надеясь увидеть вещи из детства. Ничего, только холодный дневной свет, пробивающийся из пролома крыши. Мрачный, как его душа.

– Пойдем отсюда, пап. Пойдем, а?

– Да, пошли.

– Мне страшно.

– Я вижу. Прости.

– Мне очень страшно.

– Все в порядке. Не надо было сюда приходить.

Три ночи спустя у подножия гор, тянущихся на восток, его разбудили непонятные звуки. Он лежал в темноте, вытянув руки вдоль тела.

Земля дрожала. Что-то двигалось прямо на них.

– Папа?! Папа?!

– Тсс. Не волнуйся.

– Что это, пап?

Гул приближался, нарастал, все вокруг тряслось. А потом волна прокатилась под ними, как поезд в подземном тоннеле, и бесследно канула в темноту. Мальчик – весь в слезах – прижался к нему и спрятал лицо у него на груди.

– Ш-ш-ш. Все прошло.

– Я боюсь…

– Я знаю. Не бойся. Все в порядке.

– Что это было, пап?

– Землетрясение. Все позади. Обошлось.

Ш-ш-ш.

В самые первые годы дороги были забиты беженцами. Закутанные с ног до головы, в масках, в защитных очках, они брели по дороге или сидели на обочине, как потерпевшие аварию авиаторы. Горы тряпья на тачках. Тянут за собой повозки или тележки. Ярким блеском горят глаза. Безучастные коконы, ковыляющие по тракту, словно переселенцы в лихорадочном бреду. Бренность мира наконец-то становится очевидной. Давние проблемы остаются нерешенными, растворяются в ночи.