Кровоцвет

Все ее предшественницы одевали меня в черное, поэтому я немало удивилась.

– Вам не нравится?

– Нет-нет, нравится… просто… почему ты выбрала именно его?

– Изумруд был любимым камнем моей матери, – сказала она, помогая мне надеть юбку. – Она носила его в кольце. Он был точно такого же оттенка, как ваше платье. Она всегда говорила, что изумруд – символ мудрости и прозорливости.

– Твоя мать разбирается в драгоценных камнях?

– Да, миледи, разбиралась, но ее больше с нами нет, – ответила Эмили, шнуруя лиф.

 – Еще она любила замысловатые прически с косами и многому меня научила. – Она подняла прядь моих волос. – Мне кажется, вам бы очень пошло. Хотите, попробуем?

Я пожала плечами:

– Почему бы и нет? Твоя мать, похоже… была довольно молода. Как это произошло? Прошлогодняя лихорадка?

– Нет, не лихорадка. Ее обвинили в колдовстве и сожгли на костре четыре года назад.

Клубок у меня в животе болезненно сжался. Эмили было от силы лет пятнадцать, а значит, на момент казни ей не исполнилось и двенадцати.

Она лишилась матери и вынуждена была в одиночку преодолевать порог между детством и взрослой жизнью… Я даже представить себе не могла, как ей пришлось тяжело. А ее мать была одной из многих, из бессчетного числа женщин и мужчин, отправленных на смерть за колдовство. И не важно, кто из них использовал магию, а кто нет. Меня душила несправедливость закона, жестокая бессмысленность этих смертей.

– Мне очень жаль, – едва слышно пробормотала я. Что еще можно было сказать?

– Мне тоже.

 – Эмили отступила на шаг и оглядела меня с ног до головы, а потом тихо продолжила: – Она была хорошим человеком. Те, кого называют ведьмами и колдунами, в большинстве своем обычные, добрые люди. Настоящие злодеи – это те, кто делает другим больно.

– Спасибо, – сказала я и крепко пожала ее руку. Она поступила храбро. Не каждый решится сказать такое вслух – даже кому-то вроде меня.

* * *

Обычно я предпочитала есть в своих покоях. И вовсе не потому, что мне неприятно было общество брата, матери или придворных.

Все дело было в мертвеце у подножия лестницы, ведущей в главный зал.

Как же, наверное, больно катиться по таким крутым ступеням! От одного вида его неестественно изогнутой шеи мне становилось не по себе. Тени часто застревали на месте своей гибели, снедаемые непреодолимым желанием переживать ее снова и снова и демонстрировать другим. Когда он дотрагивался до меня, это жуткое зрелище приходилось наблюдать и мне.