Ревность 2

Наши дети скачут вокруг, требуя внимания к себе. А после, взявшись за руки, мы дружно пройдём в столовую, где стол накрыт к ужину. Тётя Маша вернётся с миской салата, нарезанного в последнюю минуту. И тогда, позвякивая столовыми приборами, мы разделим улыбки, события, впечатления, произошедшие с каждым из нас за истёкший день. Но я больше не жила в особняке. Первая слезинка капнула на руку, до судорог стискивающую ножку бокала. У меня больше нет мужа. Губы плотно сжались, но этого недостаточно, тогда зубы впились в нижнюю.

Ребёнка тоже нет. Вторая слезинка оставила после себя едва заметный след на щеке, и я резко отвернулась от окна. Прочь воспоминания, мечты, надежды, сожаления. Прочь потери, одиночество, разочарования. Всё прочь.

– Марин, не начинай.

– А я хочу и буду начинать! – Её запальчивый темперамент не потушить одним загаданным мною желанием. – Вокруг тебя шикарный мужик разве что вьюном не вьётся. И так, и этак, всё подходы ищет. Воспитан, сдержан, учтив, как выяснилось богат. Что тебе, дуре, не хватает?!

– Полгода не прошло как я в разводе, а ты удивляешься почему я не горю желанием вступать в отношения? Странная ты порой.

– Не странней тебя. Вот что ты мне говорила, когда я залечивала синяки и переломы после Самохина, а? Помнишь?

Ещё бы не помнить. Примерно тоже самое, что, предвижу, Маринка вывалит на меня прямо сейчас.

– Ага! По глазам вижу, что вспомнила! То-то же. Вот и повторяй самой себе, как можно чаще, глядишь в мозгах прояснится. А то совсем уж помешалась на Подольском.

– Да при чём тут Подольский? Я и не думаю о нём вовсе, – возмутилась с положенным ситуации пылом. Но искренне или нет, подруге знать не обязательно.

– Мне можешь врать сколько угодно. Себе-то хотя бы не ври. И что мы, бабы, за идиотки такие. У нас в геноме как будто формула записана – бьёт значит любит.

– Марин!

– А я знаю, что тебе больно. И бью туда, где больно. Потому как пока ты не вытравишь всю заразу из себя, то тебе до самой смерти будет больно.

Неужели хочешь прожить всю жизнь, считая себя неполноценной и никчёмной женщиной?

– Да уймись, ты. Я в здравом уме. Предложи Подольский сойтись снова, то ни за что не соглашусь. Но и в новые отношения вступать для меня слишком рано, – тут я не слукавила. Разве только причина крылась в ином.

– Мужиков боишься, да? – тихий неуверенный голос подруги долбанул по ушам громче, чем все предыдущие крики и возмущения. Она знала о чём говорила, как никто другой.