Зазеркалье

Она не вполне понимала, что именно тут не так, но знала, что от этого чувствует себя плохо, – и этого было достаточно.

Голос хихикнул, и Элизабет отпрянула, потому что смешок прозвучал у самого ее правого плеча – достаточно близко, чтобы ощутить чужое дыхание. Этот голос не был похож на тот, другой Голос, шкодливо влезший ей в голову. Этот голос был жестоким и злобным, резким и скрежещущим. Этот голос никогда не видел солнечного света.

– Но грязные вещи случаются, мисс Харгривс. Грязные вещи, которые творят грязные люди.

Элизабет не обернулась, хотя владелец голоса наверняка стоял очень близко к ней. Она не собиралась доставлять ему удовольствие своим вниманием. Кем бы он ни был, он, очевидно, хотел напугать ее, а она не собиралась поддаваться страху, и точка.

– Меня не интересуют грязные вещи. Грязные вещи происходят только в Старом городе, – сухо сообщила Элизабет, зашагав дальше.

– А где же, по-твоему, ты находишься, маленькая Алиса?

Она не видела собеседника, потому что тьма была абсолютной и непроглядной, точно на глаза набросили плотный плащ, но чувствовала того, кто говорил: он был очень, очень близко, так близко, что его длинные пальцы могли ее оцарапать.

В душе девочки полыхнул ужас, от которого зашлось сердце и затряслись руки. Ей захотелось бежать, и кричать, и плакать, и звать на помощь папу, но она сдержалась и заговорила так спокойно и ровно, как только могла:

– Боюсь, вы ошиблись. Меня зовут не Алиса.

– О нет, ты именно Алиса. Слишком любопытная и слишком глупая.

Переполненная магией настолько, что почти светишься в темноте, переполненная настолько, что созываешь к себе всех охотников, даже не подозревая о том, крольчонок. А крольчат, выбегающих из их нор, ловят лисы.

И он схватил ее, сомкнул пальцы на предплечьях, сжал так сильно, что, наверное, остались синяки. Его длинные-длинные ногти разорвали рукава ее платья и впились в кожу, словно заклеймив ее ранами, словно пометив, как свою собственность.

Элизабет была напугана, напугана больше, чем когда-либо в своей жизни, но, кроме того, она разозлилась.

Разозлилась из-за того, что опять прозвучало это имя и кто-то посмел настаивать, будто она не та, кто есть.

– Я. Не. АЛИСА!

Последнее слово вышло уже не просто криком, но воплем, первобытным ревом, вырвавшимся из самой души, а не из горла. Человек, державший Элизабет, отшатнулся и отпустил ее. Пахнуло жуткой вонью паленого мяса, гнили и дыма.

– Мои руки! – завопил чужак.