Сережик

Сельмаг в деревне работал по довольно-таки своеобразному графику, и покупателям, тем, которые приходили, доверившись вывеске с указанием часов работы, порой приходилось изрядно потомиться перед закрытой дверью, дожидаясь прихода продавщицы по имени Алевтина, женщины дородной, а потому основательной и неторопливой.

На пятый или шестой день своего пребывания в Никитино я пришел в сельмаг со списком продуктов, составленным для меня бабой Катей. Подергав для верности запертую дверь, я обошел магазин сбоку, чтобы попытаться укрыться от палящего полуденного солнца в узкой полоске тени, отбрасываемой скатом крыши.

Там уже сидела, обмахиваясь платком, женщина, у которой баба Катя брала для меня молоко. Я поздоровался и сел рядом. Мы обменялись парой обычной в таких случаях фраз, посетовали на нестерпимую жару да на вечно опаздывающую Алевтину. И вдруг моя собеседница сняла с колен свою клетчатую сумку, повернулась всем корпусом в мою сторону и без всякой связи с предыдущим очень серьезно произнесла:

– Вы Сережика-то не обижайте.

– Да ну, что вы!..

– Сережик – он парень хороший, добрый, – продолжала она, как будто даже и не заметив моего возмущенного восклицания. – Но знает он слова заветные, а поскольку умишка у него маловато, то и пользуется ими бестолково. У нас, почитай, каждая баба в округе как забеременеет, так к Сережику бежит. Сережик точно скажет и когда родить ей, и кто родится – мальчик или девочка. Но вот если обидится Сережик на кого, то может беды наделать. Не со зла, а по неразумению.

Женщина так увлеклась рассказом, что даже обмахиваться перестала.

– И каких же бед может понаделать Сережик? – спросил я.

– За других говорить не стану, но могу рассказать, что со мной приключилось. – Женщина сделала артистичную паузу, чтобы убедиться в том, что слушаю я ее с предельным вниманием. – Два года назад это было, в конце осени, как раз после октябрьских праздников. Сижу я в хлеву, дою Ленку – корову мою так звать. Вдруг заходит Сережик и говорит: «Тетка Наталья, дай молочка парного попить».

Любит он парное молочко, а я ему никогда и не отказываю. И в этот раз хотела налить, потянулась за кружкой, да весь подойник на землю и опрокинула. Обидно мне стало, жалко молока. «Все из-за тебя, бестолочь проклятая! – кричу на Сережика. – Лезешь под руку! Уходи, не будет тебе никакого молока!» Не знаю уж, на что он сильнее обиделся – на то, что я его бестолочью назвала, или что молока дать отказалась, – только сильно обиделся.