Девушка, которая читала в метро

Потом включила телевизор, прибавила звук и, поедая разогретую в микроволновке замороженную лазанью, стала смотреть документальный фильм про северных олуш, потом еще один, памяти закатившейся рок-звезды, ей надо было отгородиться всеми звуками мира от набитого книгами склада, от того часа, что она провела в крошечной комнатушке, нет, не крошечной, просто заваленной, в этом кабинете, где всякий пустой промежуток пространства, казалось, был застроен изнутри томами, расставленными на стеллажах или громоздящимися под столом, у кресла и на решетчатых полках открытого неморозящего холодильника.

Все вынесенное из этой комнаты она убрала подальше от своих глаз, чувств, даже памяти; набив рот почти сладкой лазаньей болоньезе промышленного изготовления, а голову – музыкой, восклицаниями, птичьими криками, признаниями, аналитикой, болтовней, она снова чувствовала под ногами твердую почву привычного, заурядного, не такого уж плохого, почти выносимого мира – или жизни, той единственной жизни, какую она знала.

И сегодня утром книги злились на нее за то, что она не обращала на них внимания.

Какая дурацкая мысль.

– Ну и ну, – проворчал ее сосед, низенький мужчина, упакованный в парку защитного цвета, – какая твердая у вас штуковина. Что это вы в сумке таскаете?

Глядя поверх его черепа с розовой блестящей плешью, просвечивающей между покрытых гелем прядей, она машинально ответила:

– Книги.

– В ваши годы? С ума сойти. Я не осуждаю, заметьте, читать – дело хорошее, но вам бы лучше…

Конца фразы Жюльетта не слышала, вагон, дернувшись, остановился, двери открылись, и ворчуна уже уносило потоком двинувшихся к выходу тел.

Его место заняла высокая худая женщина в мятом плаще. Она не жаловалась, весь перегон натыкаясь при качке на книги, которые, казалось, сами собой улеглись так, чтобы выставить максимум острых углов при минимальном соприкосновении. Жюльетта мучилась из-за нее, вжималась в тонкую вибрирующую перегородку, но на лице, повернутом к ней в профиль, не отражалось ни малейшего неудобства; только тяжелая усталость, толстая, как долго наслаивавшаяся, слежавшаяся от времени корка.

Наконец она доехала до своей станции, протиснулась между потоком пассажиров, поднимавшихся по лестнице, и теми, что спускались вниз, споткнулась, ступив на тротуар, поискала взглядом витрину агентства, белые квадратики с ярко-оранжевой каймой, анонсы в витрине – и побежала к двери.

Она пришла первая.