Эрагон. Брисингр

Лишь постаралась расслабить мышцы, ибо в противном случае ей стало бы еще больнее, и, продолжая улыбаться, снова медленно вспорола собственную плоть. Это заняло не более трех секунд, но и за это время тело ее успело издать тысячу неслышных, негодующих и жалобных, воплей, едва не заставив Насуаду прекратить испытание. Опустив нож, она заметила, что, хотя соплеменники Фадавара по-прежнему бьют в барабаны, она не слышит ничего, кроме стука собственного сердца.

Теперь была очередь Фадавара.

Он нанес себе вторую рану. Вены вздулись у него на шее, а яремная вена пульсировала так, что, казалось, взорвется, стоит ножу провести очередную кровавую дорожку.

И снова наступила очередь Насуады. Она уже знала, что ее ожидает, и это лишь усиливало охвативший ее ужас. Инстинкт самосохранения – тот самый, что так отлично служил ей во всех прочих жизненных ситуациях, – противился тем приказам, которые она отдавала своей правой руке. В полном отчаянии она сосредоточилась на мысли о том, что самое главное – это сохранить варденов и сбросить Гальбаторикса с трона; этим двум целям она посвятила всю свою жизнь, отдала себя целиком.

И перед мысленным взором Насуады возникли ее отец, Джормундур, Эрагон, вардены, ставшие ее народом, и она подумала: «Ради них! Я делаю это ради них. Я была рождена, чтобы служить им, и сейчас тоже должна служить им с честью».

И она нанесла второй порез.

Через несколько мгновений Фадавар в третий раз рубанул ножом по своей руке; Насуада последовала его примеру.

Вскоре был четвертый раз. Затем пятый…

Постепенно Насуаду охватывала странная сонливость. Она чувствовала себя очень усталой и озябшей; ей уже казалось, что этот поединок решит не то, кто из них дольше способен терпеть боль, а то, кто раньше потеряет сознание от потери крови. Ручейки крови бежали, пересекаясь, по ее руке, по пальцам; кровь капала на пол, и у ног Насуады уже собралась довольно большая кровавая лужа.

Точно такая же лужа крови растекалась и у ног Фадавара.

Ряд кровавых щелей на руке этого военачальника казался Насуаде похожим на вспоротые рыбьи брюшки, и это почему-то ее рассмешило; ей даже пришлось прикусить язык, чтобы не засмеяться вслух.

Фадавар взвыл и нанес себе шестую рану.

– А ну-ка переплюнь меня теперь, жалкая ведьма! – крикнул он, перекрывая грохот барабанов, и упал на одно колено.

Она переплюнула.