Эрагон. Брисингр

Было видно, с какой силой поднимается и опадает под одеждами его грудь. Подняв нож, Фадавар коснулся лезвием обнаженной руки, и на коже сразу проявилась тонкая красная дорожка пореза. Он судорожно стиснул зубы, отчего подбородок его сперва окаменел, затем дрогнул, и по всему его сильному телу пробежала дрожь. Вдруг Фадавар согнулся пополам, прижимая к животу израненные руки, и тихо сказал:

– Я сдаюсь.

Барабаны тут же смолкли.

Несколько мгновений в шатре стояла гробовая тишина, а затем король Оррин, Джормундур и все остальные прямо-таки взорвались торжествующими криками.

Насуада почти не слышала ни этих ликующих криков, ни встревоженных вопросов Джормундура и Оррина. Она ощупью добралась до своего трона и рухнула на него, стараясь забиться поглубже и снять с ног нагрузку, пока они сами под нею не подогнулись. Она держалась из последних сил, хотя все перед нею затянуло каким-то мерцающим маревом; потерять сознание сейчас было недопустимо; да она бы никогда и не позволила себе грохнуться в обморок на глазах у этих чернокожих воинов.

– Госпожа моя, можно мне перевязать тебя? – спросила Фарика. На лице у нее была написана неуверенность, смешанная с любовью и заботой: верная служанка понятия не имела, как именно прореагирует сейчас Насуада.

Но та лишь молча кивнула, и Фарика принялась перебинтовывать чистым полотном ее израненные руки.

Вскоре к ним подошли Наако и Рамусева.

– Никогда прежде никто из соревнующихся не наносил себе столько порезов! Во время Испытания Длинными Ножами вы оба доказали свое мужество, но победила, безусловно, ты, госпожа Насуада. Мы расскажем нашему народу о твоем подвиге и не сомневаемся, что наши соплеменники с готовностью присягнут тебе на верность.

– Благодарю вас, – тихо промолвила Насуада и прикрыла веками глаза, ибо мучительная боль в руках все усиливалась.

– Госпожа моя…

Но Насуада уже почти ничего не слышала, лишь какое-то невнятное бормотание, странное смешение различных звуков, в котором даже не пыталась разобраться, все глубже и глубже погружаясь в себя, в те потайные уголки своего сознания, где боль уже не казалась столь невыносимо резкой. Она точно плавала в некоем темном и теплом чреве, освещенном непонятными разноцветными вспышками огня.

Из этого краткого забытья ее вывел голос Трианны.