Ревущая Тьма

– Родился там, – ответил я, вытирая пальцы о брюки. Кожа Самира была склизкой на ощупь. Я словно в какую-то гадость вляпался.

Напряжение Гринло было заметно, а вот Бандит лишь непринужденно рассмеялся:

– Самир, а откуда у нас, по-твоему, деньги?

Он широко улыбнулся нам с плагиарием и хлопнул меня по плечу.

– Мой отец управлял шахтами на Делосе, – честно сказал я. – В основном урановыми. Имел монополию на торговлю с мандари. На меня открыта кредитная линия, но никаким иным наследством я не обладаю.

Я рефлекторно дотронулся до шрама от ожога вокруг левого большого пальца.

Когда-то я носил серебряный перстень с сердоликом, на котором был вырезан герб моего дома – надменный дьявол с трезубцем. Я расстался с ним много лет назад; выбросил на Эмеше после того, как перстень навлек на меня неприятности и привел к дуэли с Гиллиамом из-за Валки.

Самир вытаращил свинячьи глазки:

– Монополия? Соларианский престол не раздает такие привилегии кому попало. По какой причине отпрыск такого дома стал пиратом? Самир в недоумении.

Настала моя очередь улыбаться. Я показал зубы, как это делают сьельсины:

– Пускай Самир недоумевает сколько угодно. Я пришел по делу. Мне нужно встретиться сами знаете с кем.

Плагиарий ответил улыбкой на улыбку и провел рукой по лысине:

– Не нравишься ты мне, аристократ. Не люблю нобилей, даже отверженных семьей. Вы все думаете, что лучше других, раз вас не вытащили из чрева женщины. – Он покосился на Бандита, словно ища поддержки. – Но во всех вас сидят демоны.

Кто-нибудь рано или поздно захочет с тобой разобраться.

Моя улыбка не дрогнула.

– Значит, вы отказываетесь от моих денег?

– Вовсе нет, – ответил Самир. – Деньги – вещь нужная, и не в моих, и не в его интересах отвергать столь… благородного клиента. Я отведу вас к нему.

В бабушкином зверинце я видел, как волки устрашают друг друга, показывая мощь и клыки. Это делал и Самир. Он был хищником, пытавшимся меня запугать. За внешней мягкостью неплохо скрывалась его истинная сущность, но я все равно это заметил.

И не отступил, ибо нельзя отступать перед таким вызовом и при этом продолжать называть себя мужчиной. Мне было тридцать пять, как Данте, когда того изгнали из Флоренции, – середина жизни для наших пращуров. Как Данте, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь… и передо мной был пускающий слюнки волк, готовый унести меня во тьму. Где рысь и лев, я не знал.

Вне всяких сомнений, они поджидали меня – и были весьма голодны.