Мы начинаем в конце

Вскоре вошел Уок вместе с Робином. Дачесс перехватила ручонку брата, повела его к лифту. Они поехали на второй этаж. В семейной комнате, при тусклом свете, Дачесс составила вместе два стула, выскользнула в коридор, взяла в подсобке несколько пышных одеял и устроила Робину постель. Мальчуган еле держался на ногах. Усталость обвела его глаза темными кругами.

– Писать хочешь?

Последовал кивок.

Дачесс отвела брата в уборную, осталась ждать. Через несколько минут под ее наблюдением он тщательно вымыл руки.

Она нашла тюбик зубной пасты, выдавила каплю себе на палец и повозила по зубкам и деснам мальчика. Робин сплюнул, Дачесс промокнула ему рот.

В комнате она помогла брату разуться и вскарабкаться на импровизированную кровать. Он улегся, свернулся, как зверек. Дачесс подоткнула одеяло.

Казалось, больничная ночь удерживает взгляд Робина.

– Не бросай меня.

– Никогда не брошу.

– А мама поправится?

– Конечно.

Дачесс выключила телевизор. Комната погрузилась бы в полную тьму, если б не красная аварийная лампа.

Свет был достаточно мягок, не мешал Робину заснуть. Дачесс шагнула к двери.

Вот так она и будет стоять, всю ночь продежурит. Никого сюда не пустит. Кому надо – пускай едет на третий этаж, там тоже есть семейная комната.

Через час пришел Уок. Раззевался, будто у него на то причина была. Дачесс знала, чем он занят по целым дням. Катается по хайвею от Кабрильо до Кейп-Хейвена и других таких же городков, что лежат на побережье.

Красота немыслимая; можно зажмуриться, открыть глаза в любой момент, глянуть в любую сторону – вид будет как фотка, снятая в раю. Ради этой красоты людям не влом тащиться через всю страну. Приезжают сюда к ним, дома скупают, которые потом по десять месяцев в году пустые стоят…

– Спит? – спросил Уок.

Дачесс кивнула.

– Я насчет мамы вашей узнал. Она поправится.

Второй кивок.

– Сходи возьми себе чего-нибудь в автомате – колы, например. Он там, сразу за…

– Знаю.

Дачесс обернулась. Брат спал крепко. Не шевельнется, пока его за плечико не потрясешь.

Уок протянул ей долларовую купюру, она заколебалась, но взяла.

Миновала коридор, купила в автомате содовую. Даже не пригубила – это для Робина. По дороге обратно к семейной комнате прислушивалась, когда могла – заглядывала в палаты. Писк младенцев, всхлипывания – жизнь. Иные пациенты лежали, подобно пустым скорлупкам. Эти – Дачесс знала – не оклемаются.