Брилонская вишня

Почему-то странным образом думает, что немцы «воруют» исключительно маленьких детей.

– Зачем тебе немецкий? – спрашиваю, а сама в мамкиных пластинках роюсь.

Танго, танго… одни танго! А, нет, еще вальсы есть. Это когда она навеселе, так непременно пластинку включит – и давай под музыку танцевать! Папку за собой увяжет – и пошла с ним: раз, два, три, раз, два, три… Когда праздник какой, мы гостей назовем, а она наденет туфли с каблуками звонкими и пойдет в пляску, только юбка волнами плещется. Утром, правда, стыдится.

Ей стыдно, а я восхищаюсь! И сама научилась танго оттанцовывать, с браткой репетировали. Хотела в школе на последнем звонке с Сережей станцевать…

– Ну, Вера! Ну научи немецкому! У тебя ж по немецкому в школе одни пятерки!

Я вздыхаю, задвигаю ящик с пластинками обратно за сундук и снова усаживаюсь на кровать.

– Не только по немецкому. По математике еще. Но когда я тебя цифрам обучить пытаюсь, ты нос морщишь и мамке бежишь жаловаться, что я тебя мучаю.

– Ну, немецкий нужен! Я тоже на войну хочу просто.

А дорогу у немцев я как спрашивать буду? Да и познакомлюсь с ними, они меня к папке проводят. А он как меня увидит – упадет! Напиши на полях буквы немецкие, и как они говорятся скажи, а я слово составлю.

Я морщусь. Помещаю на колени толстую книгу, кладу газету и пишу буквы, произнося каждую из них.

Мне кажется, я не могу прочувствовать, что началась война. Не могу – и все. Что изменилось? Папки с браткой нет, да. Но бывало, что они уезжали в командировку. И он ведь пообещал.

А слово мужчины – оно вообще нерушимо!

Ну, громкоговоритель на столбе у сельсовета вдруг работать стал. Новости по нему передают: хорошие и плохие. В последнее время, правда, опять чего-то затих, молчит, проклятый… Бабы, что коров пастись ведут, про войну шушукаются. И то не все. Например, Евдокии Игнатьевне вообще наплевать, она, наверное, и не знает даже. А так, чтобы бои и взрывы… Я этого не видела, врать не стану. Может, от этого мне до сих пор так трудно поверить? Мы никогда и ни во что не верим, пока это не коснется нас самих.

– Вера, на. Я слово написал. На немецком!

Беру газету и пытаюсь разглядеть бледный текст. «Wera dura».

Закрываю глаза.

– Никит, – говорю, – чего придуриваешься?

– А чего?

– А того! Иди вон, мамке лучше помоги. Она шаньги печет. Лепить помогать будешь.

– А ты?

– А я в огород. У меня петрушка не полотая. Да вечером коней на поле отведу. Сережке скажу, пусть пасет…

Сережка теперь меня шугается.