Брилонская вишня

Ударяю вожжами и тихо произношу:

– Да ладно уж, помогу… Только вы не забудьте! А если забудете – я вас больше никогда в жизни возить не стану, так и знайте.

– Ой, да что ты, ягодка! Да когда ж я хоть что-нибудь забывала, а?

– Долг папке отдать забывали. Тяпку мамке вернуть забывали. Забывали даже корову свою впустить, пока она всю ночь под вашей калиткой не простояла.

– Ну, сравниваешь тоже! Старая я уже, и память не девичья. Тебе легко говорить, тебе… семнадцать, да?

– Шестнадцать.

– Еще чище! Ты-то молодка, вся жизнь впереди, память свежая, а у меня… А чего, кстати, Сережка-то к тебе ходить перестал?

Я утираю взмокший лоб.

Ерзаю.

– А он и не начинал, – вздыхаю. – Один раз всего зашел и все.

– Ну и ладно, ну и хорошо! Ты с ним не связывайся, он разбойник, он яблоки у меня в саду пер! Вот из таких потом ворюги и вырастают! Не надо тебе с Сережкой сдруживаться, найдешь ты потом себе еще лучше. Такая красавица, конечно, найдешь! Влюбишься, семью построите, дети у вас по дому бегать будут… Не то что у меня, одинокой…

Еще одна в мою жизнь нос сует.

Ладно мамка, а Евдокия Игнатьевна мне вообще кто? Чего она тут со своими советами расщедрилась?

Но я себя сдерживаю. Молчу до самого Пскова. Евдокия Игнатьевна мне что-то про свое детство рассказывает, рассуждает, смеется. Видимо, это у нее в крови: делиться всем, чем можно и чем нельзя с малознакомым человеком. Или просто не с кем дома поговорить, одна ведь все-таки живет, вот и отдувается на всех, кого не встретит. А я не слушаю.

Думаю, как денег заработать можно.

Может, извозчиком поработать? Так я Псков шибко и не знаю. Скажут: вези в филармонию. А я и понятия не имею, где эта филармония находится. Можно, конечно, рискнуть. Сесть в телегу, а люди пусть сами дорогу показывают.

Вот, доезжаем мы до указателя. «53 км до г. Остров; 283 км до г. Ленинград; 5 км до г. Псков». А над указателем вороны кишат. Стаей черной окружили, оккупировали знак, не слетают. Чего это они так к указателю-то прилипли? Медом им, что ли, намазано?

– Ишь! – кричит Евдокия Игнатьевна и чуть приподнимается в телеге, грозя кулаком.

 – Ишь, нечистые! Пшли вон! Ишь чего, собралися тут! Вам что здесь, жилище?

– Что они вам сделали? – хмыкаю я. – Они вас трогали? Нет. Так чего вы их трогаете?

– Ты чего, Верка! Это ж нечистые птицы!

– С чего это они нечистые?

– Так падальщики они! И нечистому духу служат!

– И что с того, что падальщики? Нужно же им питаться. Они ведь тоже жить хотят.