Брилонская вишня

Теперь вот только бы поесть да по нужде сходить…

Вижу, как люди выстроились в очередь у общественного туалета. Немедленно занимаю место и там. Здесь, правда, ждать приходится намного дольше, но через минут двадцать одной потребностью становится меньше.

Только вот не могу понять: неужели наелись действительно лишь те, кто успел?! А как же я?! А их не волнует, что половина может спокойно умереть от голода, и тогда их же труды будут наполовину бессмысленные!

Наверное, дичайший голод и утоление всех остальных потребностей пробуждает какую-то несвойственную мне храбрость.

Протискиваюсь к немцам сквозь толпу и громко кричу:

– Простите!

Они щурятся, поворачиваются ко мне. Едят лук, заедая его хлебом и запивая водой. Вгрызаются в помидоры, разворачивают в свертках сало, курят папиросы…

Я жадно сглатываю и продолжаю:

– Если позволите мне высказаться… Дело в том, что мне не хватило еды. Я правда очень голодна. И не только я. Мне кажется, что если все умрут, весь наш длинный путь – и ваш, между прочим, тоже – станет бессмысленен.

Вы меня понимаете?

Они все еще щурятся. Морщатся, переглядываются, но молчат.

– Вы понимаете? – почему-то продолжаю настаивать я. – Мне не досталось даже жалкого кусочка хлеба!

Один из немцев вдруг начинает смеяться. Другой немедленно спрашивает у него:

– Что она говорит?

– Говорит, что ей не хватило еды.

– Неужели она хочет, чтобы мы ей посочувствовали?

– Да кто их, русских, разберет.

Посочувствуй, у тебя это отлично получается. Особенно хорошо ты сочувствуешь женщинам.

– Думаешь, она этого хочет?

– А ты разве не понял? Она только что прямым текстом сказала, что возбуждается при виде твоей формы и готова переспать с тобой за кусок хлеба. Ну, иди. Пользуйся. Сочувствуй.

У меня пропадает дар речи. Но почему-то разум твердит: нельзя показывать им, что я понимаю немецкий язык.

– Хлеба жалко, – вздыхает нацист.

– Да? А ты без хлеба.

– Ты думаешь, я б отказался? Но начальство… если узнает – вылечу мигом.

Нельзя нацию осквернять и пачкать.

– Какой ты нежный! Ну тогда скажи даме, что сегодня веселья не будет.

Они снова смотрят на меня, отворачиваются и продолжают трапезу, потеряв ко мне интерес.

Да и мне как-то больше не хочется выпрашивать у них продукты. Я скрещиваю на груди руки, отхожу подальше от немцев и тихонько ложусь на землю. Прижимаю к груди колени и закрываю глаза.