Брилонская вишня

– Вас здесь кормят?

– Ага, уже целых два раза покормили! А еще… Знаешь, что у меня есть?

Он выковыривает из грязного кармана брюк пряник и незаметно кладет мне в ладонь.

– Ты чего… – шепчу я. – Это же твое… Ты же голодный, наверное…

– Да не, нас кормили уже. А пряники я не люблю. В магазине теть Люся работает, она мне их всегда дает почему-то, а я в карманы бросаю и забываю. Когда домой приедем, я тебе теть Люсю покажу. Может, и тебе даст чего-нибудь. Она добрая.

Я несмело подношу пряник к губам.

Люди на меня исподлобья смотрят, но ничего не говорят. Было бы благородно сейчас поделиться с ними, но тогда я рискую получить голодный обморок. Откусываю крохотный кусочек и рассасываю, долго пережевываю и наконец осмеливаюсь проглотить. Мятный, немного отвердевший и грязный, но сладкий и настоящий. Решаюсь на еще один кусок. Большой – но последний. Иначе если мне и потом еды не достанется, я просто умру. А так у меня будет хоть пряник.

Мальчик замолкает на несколько секунд. Уже с грустью вздыхает:

– Меня мамка в пятницу на прививку водила.

Там мне такой укол болючий поставили. А у меня после прививок всегда жар и голова болит. Я у немецких дяденек просил таблетку, а они не дали почему-то. Может, они мой язык не понимают?

И я вдруг со страхом и горечью понимаю, зачем немцы повязали этого мальчишку, куда его везут и что с ним собираются сделать. Понимаю – но не подаю виду. Не хочу верить и думать об этом. Сглатываю. Неуверенно улыбаюсь.

А он ни о чем не догадывается.

Он вообще ни о чем не догадывается.

Вдруг берет меня за руку и тихо произносит:

– У нас на прошлой неделе курица белая сдохла. Она давно болела, уже не ходила совсем. На одном месте сидела, а на глазах – пленка какая-то. Я ей зерен давал и воды. Жалко, что сдохла… Мы ее в огороде похоронили. Я веточку в это место воткнул. Мамка говорит, что теперь ей хорошо.

Он опять замолкает.

Я не знаю, что ответить. Поэтому просто стою и жду, когда поезд придет в движение.

Стою уже где-то час. Ноги устали, но не присядешь, и от вони никуда не денешься. Так жарко становится, так душно… Мне остается опираться то на одну ногу, то на другую, чтобы нагрузки поменьше было. Успокаиваю себя пряником и мыслью о том, что я смогу все перетерпеть. Искушаюсь и откусываю мучной кругляш еще раз. На этот раз обещаю себе – в последний.

Наконец поезд громыхнул, загудел и очень лениво сдвинулся с места, будто бы хотел еще постоять, подремать.