Брилонская вишня

В сарай их брось. Баню растопите. От них воняет хуже, чем от выгребной ямы, а ты же знаешь мое к этому отношение. Каждый раз я должен повторять одно и то же?

– Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер.

– В последнее время ты делаешь это слишком вяло. Если не дашь им понять, кто свинья, а кто хозяин – добром это не закончится точно. На поводке их держи. Желательно – коротком. Надо будет – сапогом придави. Силу примени. Или пистолет. Но меру знай. Чтобы не было такого: я проснулся, а у нас половина рабочей силы пристрелены. Лучше оставь это на меня.

– Я поражен твоим профессионализмом.

– Не надо поражаться, Вернер. Не надо. Пустые эмоции не принесут плодов.

Куривший окидывает нас долгим взглядом. В почти незаметном презрении приподнимает краешек тонкой губы и морщится. Стряхивает с кожаных перчаток пыль.

И вдруг случается неожиданное. Тот самый худощавый парень, за которого я невольно схватилась, вцепляется в ладонь курившего, обтянутую блестящей перчаткой.

– Покормите нас! – взвывает парень. – Не уходите, пожрать нам дайте! Мы сейчас все передохнем!

Куривший шарахается, корчится в брезгливости, резко выдергивает свою кисть из рук парня и делает быстрый шаг назад. Жмурится и закашливается, сжимая горло… на какую-то секунду я впрямь поверила, что его сейчас вырвет.

– Вернер! – кричит он, сдергивает с себя перчатки и швыряет под ноги.

Кровь приливает к обвисшим щекам Вернера. Своим нервным дыханием он еще сильнее напоминает пса.

– Да, оберштурмбаннфюрер?

– Прикажи застирать, – все еще морщась от отвращения и держа ладони у губ, выдавливает офицер. – И пусть они у тебя еще хоть раз подобное выкинут!

Вернер кивает. Осторожно спрашивает:

– Может, его оставить и выпороть? Что думаешь?

– Еще чего! На нем столько дерьма! Пусть сначала в бане отмоются, а там хоть хлыст о них не замарается. Можешь пристрелить, конечно. Дело твое.

Вернер почему-то столь крайние меры применить не решается. Видимо, для него все ограничивается лишь «может, выпороть?».

Офицер резко утирает губы, разворачивается и уходит.

А потом мы оказываемся в сарае. «Надежды на сон откладываются», – так говорят многие. А я…

Падаю в грязное сено и мгновенно проваливаюсь в сон. Не хочу ни с кем разговаривать. Ко мне подходят, спрашивают… Я уж и не помню, кто и что. Невнятно отвечаю им какую-то ерунду и продолжаю дремать.