Брилонская вишня

Слава богу, что он не говорит по-русски…

И сейчас, стоя у кирпичной стены, я вижу наконец настоящего коменданта.

Он все еще в кителе, все еще в сапогах. Все еще в кожаных перчатках и с тлеющей папиросой. Все тот же надменный взгляд, сжатые тонкие губы и одинокая ржавчина в его ярко-синем глазу. В руке он держит плетку, но не замахивается ею, как Вернер, не крутит, как Ведьма, а ласково поглаживает, словно прирученную кобру, готовую в любой момент впиться ядовитыми клыками во плоть хозяина.

Его облик все еще бросает в ужас и невольное, вымученное уважение, которого достоин любой истинный руководитель.

– Будьте добры, фрау Эбнер, принесите мне то, что я просил, – совершенно спокойно обращается к Марлин комендант.

Наверное, его умению с достоинством относится к врагам стоило бы восхититься и поучиться другим, менее опытным и просвещенным в этой сфере офицерам. Он владел искусством внушать ужас только лишь постукиванием кожаных ботинок, ласковым поглаживанием плети и блеском металлической пряжки ремня, на которой выгравирована красивая надпись: "Моя честь именуется верность".

– Есть ли смысл мне обращаться к вам, или вы еще недостаточно выдрессированы для понимания человеческой речи? – медленно произносит комендант, едва Марлин уходит. Так завораживающе говорит, будто каждое его слово – пробег точильного камня по лезвию ножа. И чем больше комендант говорит, тем острее затачивается оружие.

Все молчат. И это понятно. Половина не знает немецкого языка, а те, кто знает, проявляют благоразумие.

– Кто-нибудь ответит мне, – он словно взывает в пустоту, – что лучше: сказать собаке, чтобы она не стаскивала со стола еду, или ударять ее палкой всякий раз, когда в ее зубах оказывается запретный кусок мяса?

Все молчат.

Комендант горько смеется:

– Конечно, нет. Да и кто мне может ответить? Разве русское образование хоть когда-то могло равняться с немецким? А оно вообще у вас есть, образование?

Я сжимаю собственные пальцы.

Меня пугает не то, что он страшный человек. И совсем не то, что с минуты на минуту на нас может обрушиться наказание. Но то, что комендант удивительно, устрашающе спокоен.

– Я все-таки отвечу. Животные не понимают человеческого языка. Но удары они чувствуют очень, очень хорошо.

Возвращается Марлин. Не поднимая глаз, протягивает коменданту автомат. Принимает от него плеть.