Брилонская вишня

Так сильно пульсирует в голове, темнеет в глазах, кружится голова, подташнивает. И даже страх какой-то ленивый, тягучий и мерный, липкий, как патока.

Мы все так же строимся и проводим все такую же перекличку. Но внутри словно вырвали какой-то кусок надежды, изуродовали, как только могли, и всунули обратно. Не получается больше мыслить позитивно. Не получается искать в самом худшем светлые стороны. И поверить в побег через двенадцать дней тоже не получается. Какой, к черту, побег, когда человека за одно-единственное оскорбление расстреливают? Какой побег?!

Да и вообще ничего не получается.

И спать, уверена, не получится. Состояние такое, что хочется выковырять мозг и выкинуть куда подальше.

На словах Ведьма была страшнее, чем в жизни. Да, некрасивая, но не такая жуткая, как в моих представлениях. По-русски разговаривает настолько плохо, что некоторые новенькие беззвучно над ней смеются.

В столовую нас не ведут. Кажется, комендант сдержал свое обещание. Но в стрессе, перемешанном с усталостью, я совсем не хочу есть.

Хоть и понимаю, что это временно…

А я снова тоскую по прошлому. На этот раз – по Марлин, сравнивая ее с этой стахолюдиной. И не знаю, почему. Наверное, боюсь, что больше ее не увижу. Наверное, цепляюсь, как за единственную спасительную соломинку.

Но, к счастью, я нахожу ее.

Она сама меня находит.

И я совсем неожиданно даже для самой себя лечу к ней, сбиваясь с ног, и в самый последний момент сдерживаю себя, чтобы не обнять.

– Вас не выгнали? – в восторге воплю я.

– А ты расстроена? – хмыкает Марлин.

– Шутите, – улыбаюсь. – Я еще вчера хотела у вас материалы попросить. Шить же мне нужно из чего-то.

Марлин вдруг вздыхает. Мнется.

– Вер, тут проблема одна возникла.

– Что такое? – напрягаюсь.

– Швеи у нас две. А малярщица одна. Ей была Антонина.

Я пытаюсь сообразить секунды три, затем бодро заявляю:

– Так это ничего, я могу ее заменить.

И сама пугаюсь, как прозвучали мои слова. Так… беззаботно, что ли.

Будто заменять я ее буду, пока она отдыхает на курорте.

Но Марлин не придает этому значения. Видимо, у них это уже принято. И на удивление заразно.

– Знаешь, где краски? – спрашивает Марлин.

– М-м-м… В сарае?

– В сарае, слева на третьей полке. А кисти…

– В ведре, знаю. Что мне красить?

Она снова тяжело вздыхает. Кивает в сторону большого здания в центре штаба и говорит:

– Там в квартире одной нужно подоконники покрасить.