Ястреб халифа

Только глупец может не видеть, что пришел час мщения самийа, – сумеречник не выпустит трепыхающуюся меж клыков добычу.

Однако поэт, не раз просивший за друзей и родичей перед троном халифа, не двинулся с места и не поднял головы. Барабаны грохнули. Аль-Архами не пошевелился. Тарик сморщился и посмотрел в сторону осужденных. Их осталось двое – юноши в одинаковых белых накидках. Палачи подошли к ним, подняли с колен и повели к деревьям.

Нерегиль снова улыбнулся и перевел взгляд на аль-Архами:

– Лучший, говоришь?.

. Ну пусть прочтет что-нибудь. Но смотри, поэт, – если ты соврал, я тебя добавлю к висельникам – для ровного счета.

За спиной самийа несколько тысяч человек замерли от ужаса. Аль-Архами, не изменившись в лице, распрямил спину и прижал ладони к груди в жесте благодарности.

– Правый, – сказал он каиду с платком.

Тот сделал знак палачу подвести осужденного. Юноша шел, высоко подняв непокрытую голову.

Палач поставил его на колени рядом с придворным поэтом.

Молодой человек поднял глаза и выдержал взгляд самийа.

– Ты поэт?

– Всевышний рассудит, – пожал плечами юноша.

– Читай.

– Что тебе прочесть, господин? – спросил юноша так спокойно, словно стоял не между нерегилем и палачом, а среди друзей в собрании.

– Тебе виднее, – издевательски усмехнулся самийа.

Юноша на мгновение задумался и сказал:

Тебя в разлуке я вижу ясно глазами сердца.

Будь вечным счастье твое, как слезы моей тоски!

Я не стерпел бы сетей любовных от прочих женщин,

Но мне отрадны, мне драгоценны твои силки.

Подруга сердца, я рад, я счастлив, когда мы вместе.

А здесь горюю, где друг от друга мы далеки.

Тебе пишу я глубокой ночью – пусть не узнает

Никто на свете, что муки сердца столь глубоки.

Скорблю о милой, как о далеком волшебном рае,

Любовью дышит любое слово любой строки.

К тебе умчался б, но ведь не может военачальник

Покинуть тайно, любимой ради, свои полки.

К тебе пришел бы, к тебе прильнул бы, как на рассвете

Роса приходит к прекрасной розе на лепестки.

[19 - Стихи аль-Мутамида. Цит. по «Арабская поэзия Средних веков». Москва, 1975.]

Тарик долго молчал, и по лицу его ничего нельзя было прочесть. На поле перед падубовой рощей стало очень тихо, словно никого, кроме самийа и поэта, там и не было. Слышалось только, как глубоко в лесу угукает горлица. Потом самийа вдруг сказал:

– Мне… называли твое имя. Почитай еще.