Двое из ларца и бабка Ёжка в наставницы

Таверна, к слову, оказалась именно такой, как я себе представляла – классический средневековый бар. Массивные деревянные столы и стулья, деревянные же чашки и гигантских размеров деревянные плошки вместо тарелок. Между рядами танцевали девчушки в холщовых платьях в пол, подвязанные фартуками, разнося клиентам заказы. В отличие от привычных мне заведений тут не было громкой музыки и мелькающих экранов телевизоров, но имелась небольшая сцена, где приезжающие артисты могли выступить и заработать себе на ночь в гостинице и ужин.

После третьей кружки сладкого, но пьянящего напитка, я, перестав отдавать себе отчет в действиях, выползла на это сооружение, предназначенное для концертов, и под всеобщее улюлюканье и одобрительный гогот исполнила несколько песен моей современности. Народ творчество оценил, похлопал и даже кинул несколько золотых монет в мою сторону.

Со сцены меня, брыкающуюся и возмущенно матерящуюся, снимали уже за полночь. Тим и Кира, не менее пьяные и изрядно шатающиеся, сначала попытались перекинуть меня через плечо, но уронив вниз головой и больно ударив лбом о стол, оставили эту попытку, спустив на землю все же ногами вниз.

А я что? Я обиделась на такое обращение, и гордо задрав подбородок так, что созерцать могла лишь потолок, отправилась на выход, по пути снося столы и стулья.

На улицу вывалилась с одним сплошным синяком на всем теле. Села у дверей и от души во весь голос зарыдала.

Что рыдала? Не знаю, не помню и даже не представляю. Зато парни, вывалившиеся следом, испугались и кинулись утешать несчастную меня.

– Кристиночка, ну прости, я случайно, – лепетал Тим, покрывая поцелуями ушибленные конечности. Кирилл, наблюдавший за этой картиной, хихикал. Наверное, было с чего.

Сидящая посередине слабо освещенной улицы на попе я, и стоящий на четвереньках голубоглазый монстр, в пьяном угаре зацеловывавший залитую слезами, чумазую меня же.

– Попу застудишь, ик, – отвесил парень мне замечание.

– Не застужу, – язвительно кинула я, пытаясь безуспешно оттолкнуть Тимоху и встать. Получалось с трудом. Парень наваливался на меня, придавливая к земле и не давая выбраться, целясь с поцелуями мне в губы, – да отстань ты уже, извращуга поганая!

Уперлась ладонями в широкую грудь, пытаясь оттолкнуть мучителя, а вместо этого потеряла равновесие и начала заваливаться на бок.