Птицы молчат по весне

 – И ты собираешься стоять и смотреть?!

– Помилуй, Софи Нарышкина – совершеннейшее дитя, она ничего не понимает! А Левашёв обращается с ней в высшей степени почтительно, никаких бесед тет-а-тет… Что же, я должен вызвать его на дуэль за тур вальса и поданную перчатку?

Шувалов проговорил всё это невыразительным, бесцветным голосом.

– И потом, она не очень-то ко мне расположена! – продолжал он уже с беспокойством. – Если буду докучать ей своей ревностью или нравоучениями, боюсь, выйду из милости и у неё, и у её маменьки.

А этот брак может стать весьма важным для моего будущего.

Шаинский посмотрел на него с удивлением.

– Странно как! Если бы Софья Дмитриевна была моей невестой…

– То твоя сабля уже была бы обагрена кровью хоть десяти графов Левашёвых, осмелившихся подать веер и чашку чаю! Что поделать, мой друг! Ты военный, я же дипломат. Я не могу рисковать своей карьерой в Коллегии иностранных дел, где, кстати сказать, наш Левашёв нынче занимает не последнее место!

* * *

В то время как этот разговор происходил между женихом Софьи Нарышкиной и его другом, граф Левашёв сидел в уютном кресле так близко к прелестной Софи, что различал еле заметные тени на её щеках, когда она опускала свои густые, золотистые ресницы.

Лицо Софи было ослепительно белым, так что от малейшего волнения её щёки заливались нежно-розовым румянцем. Она говорила по-французски с совершенством человека, проведшего большую часть жизни во Франции. Владимир Левашёв вполне оценил это, особенно сравнивая изящное и безупречное произношение мадемуазель Нарышкиной с произношением своей жены Анны и её сестры Елены. Те говорили по-французски хотя и бегло, но… Левашёв внутренне поморщился. Купчихи, что с них взять!

– Вам нравится эта мелодия, мадемуазель? – спросил он для того лишь, чтобы заполнить паузу.

– О, да! – с живостью ответила Софья Дмитриевна. – В Париже я пристрастилась к опере, а тут вдруг поняла, что такая тихая, камерная музыка тоже ужасно хороша! И вообще, я обожаю Моцарта.

– Вы непременно как-нибудь сыграйте для меня, – тихо попросил Владимир. – Но только пусть это будет ваша самая любимая пьеса. Я не очень сведущ в музыке, но услышать ваше исполнение было бы для меня огромной радостью.

«Спокойнее. Теперь надо срочно сменить взволнованно-лирический тон на обыденный, а то есть опасность перестараться. Пока не время», – приказал он себе.