Раб Петров

Мне этих камней не нужно, нам от них добра мало – но и вам они доброго не принесут. Коли не верите – ну, как знаете, а я вам правду сказал.

Андрюс стиснул зубы и повернулся, чтобы уйти. При воспоминании о разбитой скуле Ядвиги его дыхание тяжелело от гнева, и он опасался, что не справится с собой. Но перед ним человек – слабый, нетрезвый, ничтожный; он уже наказан и ещё больше наказан будет. Андрюс держал руку в кармане: изумруд, точно предостерегая, пульсировал знакомым теплом…

– Убирайся! – услышал Андрюс задушенный хрип за спиной.

 – Убирайся, чёртов разбойник, чтоб духу твоего тут не было!

– Уйду-уйду, не тревожьтесь. А всё-таки попомните, дядюшка, мои слова: не себя, так хоть отца и жену пожалейте, – не оборачиваясь, бросил Андрюс.

* * *

Выехали они ещё до света; Ядвига говорила, что ей стало лучше, хотя Андрюс догадывался, что сестра, как всегда, старается родных не пугать и не печалить. Иева с матерью плакали, слушая, как дядя, ещё больше разогретый вином, выкрикивает в окно ругательства, а отец в десятый раз спрашивает: «Где Катарина?» Собрались быстро – там и собирать-то было нечего; те немногие деньги, что нажили Андрюс и Ядвига, одежда, какая на них была, молитвенник, матушкины безделушки.

А вот изумруды, похищенные дядей Кристианом, так у него и остались; думая об этом, Андрюс испытывал даже какое-то необъяснимое облегчение, точно сбросил с себя невидимый, но тяжкий груз.

Старую санную повозку и лошадь Андрюса заставил взять дед; за одну ночь он осунулся, постарел – из крепкого и властного хозяина превратился в дряхлого старика.

Андрюсу было жаль его: ясно, что дед не мог не встать на сторону старшего сына, с которым всю жизнь жил вместе – а всё-таки доверие и привязанность к единственному внуку не дали ему до конца поверить, что он, Андрюс – вор, поджигатель. Но это означало признать, что худым он оказался отцом, вырастил сына-подлеца… Андрюс чувствовал, что старик отчаялся разобраться, махнул на всё рукой и предоставил событиям идти своим чередом.

– Спасибо, дедушка, вы нам худого не делали, приняли по-хорошему, – сказал ему Андрюс. – А вот дяде мы ко двору не пришлись – Бог ему судья. И цирюльни я не жёг, Христом-Богом клянусь, и соседи доказали – это дяде померещилось, перепутал меня с кем-то.

Дед вздохнул, поманил Андрюса за собой, опасливо оглянулся – отпер небольшой, кованый железом сундучок, вынул оттуда кожаный кошель – в нём звякнули серебряные монеты.