К нам осень не придёт

Ворон смотрел на неё столь пристально, что Анет засомневалась, не была ли это какая-то дрессированная птица: может быть, она потерялась, улетела из цирка или зоосада?

– Ты, верно, кушать хочешь? – спросила Анна, поглаживая глянцевые чёрные перья. – Я принесу хлеба и молока…

Она ссадила ворона с плеча и, не закрыв окна, вышла из комнаты и направилась на кухню. Чтобы раздобыть чашку молока и ломоть хлеба, ей не пришлось потратить много времени – к счастью, был уже поздний вечер, и кухарка давно закончила работу.

Анет вернулась к себе и с досадой всплеснула руками: комната была пуста. Не стоило оставлять окно отворённым…

– Вот глупый, кто же тебя теперь накормит? – пробормотала она. – Пропадёшь ведь, коли потерялся…

И тут, к её радости, послышался шум крыльев, и из-за шифоньера показался чёрный силуэт – оказывается, ворон прятался!

– Ну, прости – ах ты, умник какой оказался! – приговаривала Анет, потчуя птицу хлебом, смоченным в молоке. – Ведь и правда, увидел бы кто – выгнали бы, ещё и крик подняли!

Ворон пробыл с ней ещё некоторое время, а когда взошла луна, и Анна, облокотившись на подоконник, наслаждалась ясной майской ночью – птица осторожно вспорхнула ей на руку.

Посмотрела внимательным, долгим взглядом, коснулась щеки крылом – и растворилась в ночном мраке, быстро и бесшумно, точно призрак.

Анна удивлённо проводила ворона глазами, и вдруг разом почувствовала сладкую, тяжёлую усталость, даже голова закружилась: сил хватило лишь на то, чтобы раздеться и лечь в постель.

Она уже готовилась погрузиться в блаженный сон, когда до неё донеслись бурные истерические рыдания Елены, испуганный голос мачехи… Что там ещё случилось? Она потянулась было за пеньюаром: надо бы пойти, узнать, что такое с сестрой – но рука безвольно упала. Глубокий сон накрыл её, словно тёплое одеяло на гагачьем пуху.

* * *

Наутро Анна проснулась свежей, отдохнувшей и полной сил. Ничего похожего на ежегодные майские страдания она не испытывала.

Вчера с ней точно произошло что-то хорошее – что же? Она не могла припомнить, однако, подойдя к зеркалу, внимательно осмотрела себя и ожидаемых ужасных изменений не увидела.

Ей захотелось петь и смеяться, но это не был тот приступ буйства, повторения которого она боялась – это оказалась нормальная, естественная радость! Неужели Бог наконец-то смилостивился над ней и больше подобного не повторится?

В дверь постучали; вошла горничная Люба с подносом.