Три месяца, две недели и один день

 – Но ты изменился и, как мне кажется, не пустил бы это под откос, а значит… Значит, это… это она…

– Не надо, Джейсон, – звучащие обвинительно слова неспроста даются ему тяжело, ведь относятся они к собственному ребёнку, за которого любые родители должны стоять горой и всегда оставаться на его стороне, и, не реально бессердечный и не желающий быть разрушающим семейные узы звеном, я испытываю угрызения совести, что позволил этому разговору развиваться, – правда, хватит.

– Нет, не хватит. Что она сделала?

– Это неважно, – конечно, он её не убьёт и физически не навредит, но, Боже, она будет всё равно что уничтожена.

Могу ли я с ней так поступить? Уподобиться ей? Повести себя, словно зверь? Я не такой или не хочу быть таким, но…

– Говори, твою мать!

– Она убила нашего ребёнка… сделала чёртов аборт, ясно? Фактически тайно… Три месяца, две недели и один день. Вот какой срок сейчас бы был, – я делаю второй и на этой ноте опустошающий стакан глоток, а уже в следующую секунду удар о стену вдребезги разбивает стеклянную посуду, и её поблескивающие кусочки вперемешку с остатками янтарной жидкости мгновенно орошают собою пол, – прости, Джейсон, но я… я не могу говорить об этом с тобой.

Вообще ни с кем не могу, так она… она ещё и в первую очередь твоя дочь. Джейсон? – он всё ещё не произнёс и слова, и я еле выдавливаю из себя имя бывшего тестя, начиная подозревать, что не стоило не только разбрасываться предметами, но и вообще допускать поражение холодного и трезвого рассудка в битве с эмоциями. Они сделали меня слабым и уязвимым, и мне это претит, а значит, пора возвращать себе силу, непоколебимость и характер на постоянной основе, чтобы больше никто даже думать не смел о возможности проникновения в мою душу. Всё это в прошлом. Я не повторю прежних ошибок.

– Всё в порядке.

– Точно?

– Точнее некуда. Не беспокойся.

– Уже прекратил. Вообще-то, если всё хорошо, и тебе не нужен врач, я предпочитаю остаться один, – прямо говорю я, не откладывая перемены в долгий ящик, и хотя от меня не укрывается то, насколько Джейсону становится неприятно от моих слов, и как в связи с этим каждая чёрточка его лица и морщинка искажается в обиде или, возможно, гневе, одинаково направленном на всех причастных, он быстро стряхивает с себя возникшую реакцию и просто поднимается с дивана, чтобы уйти, но, проходя мимо меня, вдруг останавливается и, замирая на полпути, сжимает моё левое плечо:

– Я не знаю, что говорить…

– А ничего и не надо.