Три месяца, две недели и один день

Но для чего? С целью увидеть нечто достойное прощения и воспылать желанием снова быть с ней? А с другой стороны, это доказывает, что, подходя ко всему с точки зрения провинности, за которую необходимо ответить, или обязательства, которое приходится нести, словно некое бремя или обузу, она всё решила единственно правильно. Я буду гораздо лучшим родителем, чем когда-либо станет она. – Всё-таки двадцать недель.

– Да ты просто эксперт, я смотрю.

– Я просто внимательно слушал. А ты даже не в состоянии сделать усилие над собой.

Знаешь, мне кажется, нам стоит обратиться к другому врачу. Вот у Брук…

– К нему будешь ходить с ней. Вот забеременеет она, и вперёд, – Оливия переводит взгляд от телефона к цифровой панели, будто в сомнении, что мы нажали на нужную кнопку и едем, а не стоим на месте, и мне становится горько. Не от того, что Брук как бы съехала, а потому, что я не работаю сразу на два фронта и никогда так себя не вёл, но своими же собственными усилиями создал соответствующий образ, которому даже не желаю соответствовать.

– Не забеременеет.

– А что так? И с чего вдруг такая категоричность? Она бесплодна, или у тебя банально на неё…

– Я банально с ней не сплю, – не давая ей мерзко и низко закончить собственную мысль, а именно очевидными мне отторгающими выражениями всё бы и завершилось, я перебиваю фразу на полуслове и почти выхожу из себя, – порой ты так отвратительна. Была таковой и по-прежнему остаёшься. Вот почему мы никак не можем наладить хотя бы подобие нормального общения, – но всё это чушь, и я это знаю, и Оливия также знает.

Может, поэтому её пальцы перестают перемещаться по сенсорным буквам и знакам препинания, и проходит какое-то время прежде, чем она слегка поворачивает голову налево, чтобы мельком взглянуть на меня?

– Мы не можем его наладить не поэтому, а потому, что тебя нравится меня провоцировать. Я бы даже сказала, что ты это полюбил. И тут все средства хороши, ведь так? Но ты с ней спал, так что не вижу разницы, – но она есть, и я мучительно пытаюсь понять, больно ли Оливии из-за того, что я, как предполагается, быстро утешился, или ей действительно всё равно.

Она не выглядит разбитой или страдающей, но внешность бывает обманчива. Даже, наверное, её.

– Нет, не спал. То есть спал, но лишь в платоническом смысле, и только. Не с ней, а рядом. Как друзья.

– Значит, ты мне солгал?

– Да.

– Почему?

– Потому что причинять тебе боль стало моей целью, Оливия.