Тенеграф

Звали кавалера Арахон Каранза Мартинез И’Грената И’Барратора, и был он мастером фехтовальной школы, известной как la destreza. Это – его история. А скорее, одна из историй, поскольку их столько, сколько перьев в хвостах павлинов из садов Базилики Светосхождения – и каждая переливается иным оттенком. Знайте, что это не та версия, которую позже люди вполголоса повторяли в темных портовых тавернах Серивы, осматриваясь внимательно, не сидит ли рядом шпион инквизиции. И не та, переложенная после на вирши плохонькими поэтами, а печатниками выпущенная в томиках, оправленных в козьи шкуры, на радость дворцовым дамам.

Этот рассказ совершенно иной, поскольку написан он кое-кем, кто был с кавалером И’Барратора большую часть памятного 634 года. Вы бы наверняка хотели, чтобы я сейчас же представился и объяснил, отчего думаю, будто моя версия – правдивей и лучше прочих. Но, уж простите, этого я сделать не могу – не только из скромности, но и потому, что мое имя и все, что вы могли обо мне слышать, окрасит фальшивыми тонами содержание следующих страниц, как высокие витражи базилики окрашивают главную площадь Серивы, когда священники зажигают свечи во время полночной службы.

Если вам известны уже некоторые из рассказов об И’Барраторе, отставьте их к легендам и фантазиям, туда, где и место историйкам вроде «Фехтовальщика тени», авторства этого сукиного сына и графомана Эрнесто Батисты.

Правду вы узнаете лишь здесь.

* * *

Год 634-й преисполнен был дурными знамениями.

Угол наклона эклиптики Солнца, со страхом отслеживаемый королевскими астрономами, уменьшился на три градуса. Серивские хроники никогда ранее не отмечали подобного явления, и лишь старые, распадающиеся свитки ибров сообщали, что нечто подобное уже случалось в минувшие века. Относительно деталей то и дело возникали споры, а благообразные доктора драли друг друга за бороды и матерились во время бесконечных диспутов, словно сапожники.

После непривычно холодной весны пришла жаркая пора, что вошла в историю как Лето Длинных Теней.

Во многих цивилизованных городах, от Серивы до Ралетто, все ухищрения архитекторов – вроде высоких башен в конце улицы или развешенных над перекрестками полотен, благодаря которым люди могли не опасаться, что они войдут, вывернув из-за угла, в чью-то тень, – оказались тщетны. Теперь в любую пору дня всякий отбрасывал тени длиннее, чем обычно, а места, некогда безопасные, стали представлять угрозу.