Её чудовище

Тогда еще я не понимала, зачем мне этот ненужный документ, свидетельствующий о том, что я столько времени на глупости потратила. Потом бабушка умерла, а вслед за ней ушла и мама.

И только эта бумажка помогла мне достойно устроиться в городе, когда я сбежала из дома.

– Ничего не понимаю, – призналась я честно, прекратив-таки щупать капитана. – По всему выходит, что у вас простуда. К тому же легкая…

– Вот и целитель мне то же самое говорил. И мне, и всем остальным. И лечил нас, но, как видите, неудачно.

Было у меня нездоровое желание отвести его к Улисе.

– Мне пора возвращаться в лазарет.

Ну и разве ж пиромага удержишь, когда ему пора?

Капитан ушел, нагруженный покупками и искренним пожеланием поправляться.

Зато осталась Ассайя, вместе со своим неутолимым любопытством.

И предвкушающая ее улыбка не сулила мне ничего хорошего…

* * *

Вечером, оглушенная звонким голосом бойкой барышни, я с досадой осознала, что с бо?льшим удовольствием Барона накормила бы, вместо того чтобы выслушивать прочувствованный монолог Ассайи о ее непростой жизни и отбиваться от вопросов о капитане.

Конечно, я ее очень любила, но уши мои за шесть часов безостановочной болтовни конкретно опухли. Она не замолкала, даже когда мы пили чай.

После визитов Высшего у меня была только слабость, после дорогой подруги болела голова и звенело в ушах. И в горле почему-то першило, хотя за весь день я едва ли сказала больше сотни слов… не считая, пожалуй, разговора с капитаном.

Барон не пришел и этим вечером, заставляя меня испытывать смешанные чувства. С одной стороны, сегодня я была физически не готова делиться с ним жизненной силой и радовалась его отсутствию. С другой – мучила меня мысль, что Барона спугнула моя пьяная истерика. Да, споил меня он сам, но рыдала у него на плече я по собственной инициативе.

Как-то странно было думать, что я напугала целого Высшего своими слезами, но вот она я, и вот его нет.

Утром же, с трудом заставив себя выбраться из постели, я была уже не так уверена, что Барон совсем ушел. Присутствовало странное ощущение, будто меня ночью не то чтобы надкусили, скорее – основательно пожевали. Или кто-то, не страдающий особым человеколюбием, хорошенечко меня попил.

Сил не было, вставать не хотелось, идти в торговые ряды пополнять запасы тоже никакого желания.