Драконья кровь

И я не хочу, чтобы внезапно кто-нибудь задал нам какой-нибудь вопрос, ответ на который принудил бы его подвесить нас обоих на дыбу. Надевай, не ерепенься!

Такое трезвомыслие показалось мне разумным и логичным, и я тоже нацепил поясок.

Впрочем, вопреки обострившемуся звериному чутью Черного, внезапно в нем проснувшемуся, никто не собирался вешать нас на дыбу. Там, в светлом белом зале с высокими сводчатыми потолками, и дыбы-то никакой не было. Только скамьи для судей – то есть для нас, его изловивших, для служителей закона и для Дракона.

Под стрельчатым огромным окном стоял невысокий скромный помост, и яркое солнышко весело освещало гладко оструганную, выскобленную добела лавку. На ней-то и притулились подсудимые.

Они были, как один, отмыты до блеска и наряжены в чистые, белоснежные новые рубахи. Ни один из них не поднял головы при нашем появлении, хотя остальные поприветствовали нас как того велел этикет – Дракон наклонил голову, а судьи встали и поклонились, путаясь в своих широких мантиях из толстой шерстяной синей ткани.

Вчера наоргов было пятеро, могу в том поклясться, а сегодня на лавке сидело всего трое, и то еле-еле. Судья, видя мое недоумение, объяснил, что двоих просто засекли до смерти. Нечаянно – ибо доза, отпущенная каждому поровну, кому-то показалась слишком щедрой.

– Сегодня мы собрались здесь, – торжественно начал председатель суда, – чтобы решить, какую кару нам применить к этим чудовищам, потому что преступления их так ужасны, что в своде законов нет и тени похожего.

– Расскажи нам о том, кто эти люди и в чем их обвиняют, – спокойно произнес Дракон. Судья торжественно развернул свиток (дело на каждого сшили!) и, прочистив горло, начал:

– Нечто или некто господин Монк, именуемый в народе папашей-людоедом, обвиняется в похищении людей и убийстве, заведомой лжи и подстрекательстве к тому, что сам делал и без помошников! Кроме того, особо хочу обратить ваше внимание, что сей монстр напал на замок благородных Драконов и убил их, а из их кожи пошил для своих грязных отпрысков платье, оскверняя саму память об усопших.

Людоед поднял голову и уставился на судью. Видно было, что ему худо – как говорил наорг, он не мог жить на поверхности земли, он задыхался.