Блуждание во снах

Склонилась, ручки тонкие, словно веточки, покраснели от ледяной воды, черные пряди выбились из-под чепца на мраморный, высокий лоб, карие глазищи на темную черешню похожи. Полощет свои тряпки жалкие, а губки пухлые что-то шепчут. Прислушалась – немка песенку незамысловатую поет: «meine liebe»[1 - Meine liebe – моя любовь (нем.)] или что-то в этом духе. Фальшиво, но так мило и трогательно. Я залюбовалась на то, как она ротик округляет. «Ну, погоди, красавица, ты у меня узнаешь meine liebe». Я тут же поцеловала ее. Но Эмма ничего не поняла – только губы дрожащие сомкнула, да рукой за куст ухватилась, чуть в воду не упала.

Смотрит по сторонам испуганно. Но нет никого. Я туманом по воде холодной изошла, а потом птицей обернулась и улетела в небо.

– Немка и вдруг черненькая. Разве они не все рыжие и блондинки?

– Нет, конечно. Представь, есть и замечательные брюнетки. Я как увидела ее, так и покоя навсегда лишилась… Стала следить. Она на базар – я тенью следую, в корзинку тайно штризели[2 - Штризель – (австро-нем.

Striezet) кондитерское изделие, приготавливаемое из куличного сдобного дрожжевого теста с изюмом и пряностями.] с изюмом, цветочки и пряники марципановые, колбаски чесночные подкладываю. Она приходит домой, глаза таращит: откуда, мол, такие щедроты? А тетка ей: «Видать, ухажер у тебя тайный появился. Смотри, блюди себя, как подобает! И близко никого не подпускай». Она ей: «Откуда же, тетя? Я шла и оглядывалась – на пять шагов ко мне никто не подходил! Ума не приложу: откуда сии дары?» А тетка – сколопендра, брала все желтыми, сухими ручонками и выбрасывала в мусорную корзину, для виду. А девочка моя лишь вздыхала и шла пустую кашку кушать.

Тетка же, втихаря, вынимала всю снедь из ведра и чревоугодничала по ночам в полнейшем одиночестве.

– Ты не отравила эту милую родственницу?

– Отравила, но не сразу… Так вот, приходилось Эммочке в кашку шпанскую мушку[3 - Шпанская мушка – известный афродизиак. Средство для возбуждения либидо.] подсыпать. Сыпала такие порции, что хватило бы и для десятка флегматичных одалисок.

– И что? Неужто не пробрало?

– Пробрало. Измучилась она вся. Так мне хотелось материализоваться перед ней, обнять, успокоить. Но пока она не согрешила, было нельзя. Мне и надо-то было, чтобы она отдалась какому-нибудь Зигфриду, Хартману или Гансу. Если бы Эмма потеряла невинность, я бы от нее никогда не отстала… Принялась я потихоньку ей таких молодцев подсылать, каким бы сама королева отдалась, без промедления.