Ночной крик

– Господи, бред какой-то. Зачем ей ночью зонт? На такое только сама Гаевская способна, она со своими зонтиками никогда не расстанется, да только она по ночам из дома нос не высовывает, уж можешь мне поверить.

– А я и не говорю, что это была Гаевская. Только тот, кто Софью убил, этого не знал. Перепутал в потемках. Я думаю, Софью этим самым зонтом пырнули, а только потом в воду сунули.

– Страсти ты какие говоришь, – ужаснулась Катя. – Да быть такого не может.

– Может. Я рану видела. И еще кое-что.

На кончике зонта – ты не обращала внимания, какой он острый и длинный? – остались следы крови, ее водой до конца не смыло, потому что на ручечке есть такие бороздки глубокие.

– Знаешь, даже в голове не укладывается, – прошептала Катя, нахмурившись. – Кому понадобилось убивать Гаевскую? Ты думаешь…

Катя взглянула на Вику с затаенным страхом, но девушка, поняв, о чем она, только покачала головой.

– Об Эмме я ничего не знала. У меня другие подозреваемые. Вот скажи, раньше все эти деятели Гаевскую навещали?

– Да никогда, – заявила Катя уверенно.

– Вот видишь! С чего это они вдруг все заявились. Да еще эту Софью с собой притащили?

Катя не торопилась с ответом, покусывая нижнюю губу. Вика догадалась, что женщина о чем-то догадывается, но не была уверена, что та решится сказать ей, в-сущности, постороннему человеку, о том, что знает.

Она и не сказала. Помолчав немного, она проговорила:

– Знаешь что, мне надо подумать. Давай мы с тобой потом поговорим.

Скажем, завтра утром. Потерпишь?

– А что мне остается? – Пошутила Вика. Она собиралась еще кое-что добавить, но тут спокойно лежавшая у Катиных ног собачонка встрепенулась и с громким лаем бросилась к забору.

– Ну, все, все, смелый охранник, рассекретил, – пророкотал хорошо поставленный бас. Скрипнула калитка и из-за пышного куста сирени, как из-за занавеса, выплыл господин Двуреченский.

Лицо Вики помимо воли вытянулось. Кому как не ей было знать, как хорошо слышно по ту сторону забору все, о чем говорится во дворе.

А ей совсем не хотелось, чтобы кто-то еще знал о том, что она заинтересовалась этим "несчастным случаем". В том, что Двуреченский слышал если и не все, то многое, Вика ни минуты не сомневалось. Интерес, который он не сумел или не захотел скрыть, ясно читался у него на лице, по которому блуждала двусмысленная, какая-то неприятная ухмылка. Тем не менее, режиссер ни слова не сказал о том, что слышал.