Темные

Наташа хотела было возразить – уже из чистого упрямства, потому что не хуже колдуньи понимала, что не способна быть донором для Жени, едва держась на ногах от усталости, но вовремя вспомнила предостережение старухи, отправившей её сюда, о крутом нраве Феофании. Та и так проявляла чудеса терпения и доброжелательности.

Дальше Феофания твердо взяла ситуацию в свои руки, и внутри Наташи, словно плотину прорвало, разом обрушив на измученный организм все прелести многомесячного недосыпа, голодовки и задавленного на корню нервного срыва.

Уже на полном автопилоте она позволила ведьме отвести себя в гостевую спальню, съела неизвестно откуда взявшийся ужин, состоявший сплошь из полноценной и очень сбалансированной пищи, и, едва приняв душ, вырубилась, как перегоревшая лампочка.

Проснулась Наташа голодной, как волк, и, что самое интересное, прекрасно отдохнувшей. Судя по часам и солнышку на горизонте, она спокойно спала всю ночь, но даже тот факт, что на сей раз никакие кошмары её сны не посещали, не мог объяснить такого подозрительно хорошего самочувствия.

Она посмотрела на электронные часики на своем запястье, где помимо времени высвечивалась еще и дата, и почувствовала, как челюсть со стуком падает ей на колени. Оказывается, она проспала больше суток! Как убитая.

Это было совершенно ненормально, даже если принять во внимание адское напряжение последних дней. Свой предел Наташа отлично знала, его там и близко не было, так что после недолго размышления она пришла к выводу, что без Феофании здесь явно не обошлось.

Колдунья не стала отрицать, что в чай было добавлено сонное зелье – доза совсем небольшая, дальше уже сам организм взялся наверстывать упущенное. Это был лучший способ восстановить силы женщины за относительно короткое время.

После плотного обеда, во время которого Наташу заставили съесть все до крошки, колдунья начала подготовку к ритуалу.

Зайдя в комнату, где лежала Женя, Наташа постояла некоторое время, впитывая взглядом каждую черточку лица дочери: огромные синяки под запавшими глазами и тонкую как пергамент желтоватую кожу – в который раз поминая недобрым словом молоденькую воспитательницу и бестолковую медсестру.

Сообразив, что уже больше минуты стоит, уставившись даже не на дочь, а куда-то в пространство, Наташа потерла лицо, то ли разминая окаменевшие от напряжения скулы, то ли просто отгоняя лишние мысли, и присела на стоявший рядом стул.