Пока зацветали яблони

Привозимый мех складывался в полотняные мешки, трогать которые, категорически запрещалось. Вещи паковались в картонные коробки, стоявшие одна на другой. Разговаривали приезжие только с матерью и наедине. Обо всём не спросишь, как не спросишь и о том, откуда всё это добро, кто эти люди и почему их частный домишко теперь представлял собой настоящий склад, да ещё с каким размахом, как говорится, «в промышленных масштабах». Когда дома всё поместить стало невозможно, задействовали сарай, раньше приспособленный исключительно для пошива шапок.

Оставалось только догадываться, что происходит. Хотя, что тут гадать, и так кое-что было ясно, если уж не всё. Зачем спрашивать. По своему характеру Сашка наоборот не хотел ничего знать, не хотел, чтобы это всё происходило в его, казалось бы, наладившейся после зоны жизни. Хотелось запустить голову поглубже в песок и, соответственно, быть не в курсе, быть страусом. Не видеть, не слышать, а значит и не знать. Вещи забирали, как правило, совершенно другие люди, так что «склад» в доме и сарае был. Конечно, не всегда, но довольно часто, пустовал редко. Можно сказать, что всё было постоянно в движении, и запомнить направления этого движения Сашка не пытался, опять же, спрятав голову, куда ему было положено, а точнее, куда хотелось. Но мать-то учёт вела, не посвящая его, конечно. Век бы не видеть этого круговорота, от которого становится тошно и не по себе. В голове постоянно так и крутится – «А чем всё это закончится?» Что она с этого всего имела? Имела, конечно, а так, зачем ей это всё?

Поспать бы ещё хоть немного, но покоя не давала одна мысль, которая с самого вечера острой зудящей занозой засела в голове, да так, что другим места не оставалось совсем.

Заноза же проникала всё глубже и глубже, словно ввинчивалась в наболевшую кожу. Мать дала поручение. Ну, разумеется, не дала, а просто бросила на ходу путающейся под ногами челяди (Сашке, конечно же), что нужно зайти к Роману, так как есть дело. «Ничего хорошего не предвещает», – сразу определил для себя Сашка. Сначала он хотел даже поинтересоваться, что случилось, но, увидев выражение лица матери, язык прикусил, так и не решившись открыть рот, а отвернулся к Костику, автоматически подхватив уже растерзанного им медвежонка. Мать, одарив его на прощание пренебрежительным взглядом, вышла и прошествовала на свою половину дома, не сказав больше ни единого слова.

Ромка был практически его ровесником.