Пока зацветали яблони

Стакан водки ему, само собой, налили, но он вежливо отказался, сославшись на то, что ему ещё ребёнка укладывать, что отчасти было правдой. Костик почему-то любил, когда спать его укладывал именно отец. Не нужны ему были никакие колыбельные Александры, а знала она их предостаточно, тем более голос у неё был хороший, словно горный переливчатый ручей. Но именно тихий, казалось бы, не окрашенный интонациями, голос отца убаюкивал сам по себе, и Костик, накружившийся за день, мгновенно засыпал. «Ну, тогда, договорились», – сказал Александр, давая понять, что разговор окончен, а он соответственно, свободен.

Остальные приезжие так ничего и не сказали. Может, завтра хоть имена назовут? «А мне это надо?» – в очередной раз подумал Сашка, поднимаясь из-за стола.

– Я провожу, – ломанным от водки языком сказал Ромка, неуверенно поднимаясь с шаткой табуретки, пошатываясь ей в такт.

– К Оксане, что ли отправишь? – спросил Сашка, как только они вышли во двор.

– Ну а куда же? У меня всех не уложишь, да и самому уехать нужно пораньше, – шёпотом ответил Роман.

 – А Оксана сейчас на даче как раз. Ничего, она привыкла к разным визитам. При этом Ромка, как мог, подмигнул. Да всё нормально, «делов–то», – прошипел он, ещё больше прикручивая звук.

Да, «делов-то» никаких, если учесть, что у тебя все в доме поместятся, что ехать на турбазу тебе не ко времени, а поедешь ты на своей машине, когда захочешь. Вот и все дела. Что уж тут рассуждать? Что тут непонятного?

– А как же ты за руль, – машинально спросил Сашка, просто чтобы поддержать разговор, не выдавая своего состояния, понимая заранее, что ни на какие действительно важные вопросы, ответа он не получит.

– Что ты, – замахал на него Ромка, – они на своей «Волге», – я только дорогу покажу. А он (имелся в виду Александр) не пьёт, а если и пьёт, то не пьянеет. Обратно, если нужно будет, Вовка до города подбросит. Вот тут уже имелся в виду муж Оксаны.

«Прям, не человек, если не пьянеет, а может и вправду, не пьёт», – автоматически подумал Сашка, одновременно прикинув, что когда пил сам – вроде бы и ничего, а сейчас смотреть противно, разглядывая Ромкину рожу (по-другому и не назвать).

Он вновь, как утром, медленно шёл домой по своей родной улице, названной в честь великого полководца, останавливался, курил, выбрасывая сигареты в засохшую от жаркого августовского солнца траву так и недокуренными, пока не скомкал и не бросил туда же затёртую пачку «Примы».