Миражи и маски Паралеи

А у неё заметная слишком.

– Умная девушка, но говоришь чепуху. Она не только красива, изысканна, но и добра, она не похожа ни на кого.

– А я?

– И ты.

И ей нечего было на это сказать. Она, Икринка, была неповторима, так считал и Антон. И Нэя была неповторима. Это была та правда, которая была правдой в отношении любого живущего на свете человека.

Последнее время Нэя шила ей искусные платья, скрывающие её живот. Она слонялась по парку и уже не ездила с Антоном в столицу, отец не разрешал. Её преследовала бывшая лаборантка Антона Иви.

Она говорила ей гадости в лицо, поражая Икринку своей злобой и ограниченностью.

– Ты животное, – говорила ей Икринка. «Животное» часто бродило по лесопарку в стае себе подобных. И тогда оскорбления становились их развлечением. Они изощрялись друг перед другом. Говорили ей о том изысканном удовольствии, которое доставляет им её безвременно почившая мать, – фильмы с её участием учат их любви. Возможно, говорили они ей, ты и не дочь своего отца. Но это не беда! Тогда твой отец кто-нибудь из богатейших людей Паралеи.

Выбирай любого, и каждый подтвердит своё отцовство. Аристократы никогда не отказываются от своих детей.

– Придурки! – не выдержала Икринка. – Существует генетическая экспертиза, – но они не понимали, о чём она. Она же, поняв, с какими невеждами вступила в контакт, замолкала.

– Не давай им обратной связи! – учила её Нэя, и в этом «учительница» была права. Икринка разворачивалась и уходила. Всё было ей здесь противно, и давно. Чему она могла тут радоваться? Замкнутый скучный мир, надоевший лесопарк, все их цветники и оранжереи.

За пределами стен – грязная вонючая столица, вечно грохочущая, чадящая, а дальше убогая нежить провинции.

Но никто, казалось ей, не видит её состояния, кроме отца. Но и он, весьма своеобразно поддерживал её, всячески подчеркивая её безнадежное убогое состояние и личностную недоразвитость…

И вот он, смеясь как мальчик, как Антон, от своего счастья, чуть ли не целуя ноги этой уродке, дарил ей неведомую никому и, казалось, даже несуществующую в нём, но ослепительно играющую сейчас грань своей души.

Увидев Икринку, Нэя тряхнула своими крашеными лохмами, в которых запутались заколки, так похожие на мамины. Спрыгнула со стола – кристалла, сотрясая свою открытую грудь. На ходу она быстро спрятала её в платье, ничуть не застыдившись Икринки. Да она и вообще-то не ведала стыда ни в чём. Да и знала ли она, что такое интимный стыд? У неё, похоже, и не было такого понятия.