Миражи и маски Паралеи

Подобное быстродействие казалось непрактичной швее-художнице волшебством, так что, если бы не резкий сдвиг погоды и некрасивая, не по росту большая пелерина на её плечах, Нэя бы и порадовалась. Для неё, изысканной, избалованной текстильными красотами, привередливой эстетки сидеть в таком убожестве не казалось и возможным, так что даже холодная погода не примиряла с тем, во что она завернулась, всё равно как нежный искристый цветок в большой пожухлый лист. Нэя нешуточно страдала, а сил на то, чтобы в таком виде войти в пределы «Лучшего города континента» не находилось.

Именно такой смешной коллизией и занялись её мысли! Вот она идёт по уличным аллеям ЦЭССЭИ, а встречные поражённо шарахаются, это кто ж сюда со свалки неудачников забрёл? Или, – она вдруг сталкивается с Латой, а та, разинув рот, не верит своим глазам: «Госпожа Нэя? Что с вами? Вы заболели»? А если пижон и сноб Рэд, тайный, хотя и уязвлённый обожатель, считающий её нереальным эталоном женского изящества? Вот это будет потеха! Он даже чуточку лишиться равновесия, решив, что обознался, перепутал её со случайной работницей, похожей лишь внешне.

Игра природы, бывает же! И пройдёт мимо, задрав подбородок, а потом будет озираться вслед…

Да уж! Удружила подружка, долго рылась, выбирая, что похуже, пострашнее. И точно ли эта ветошь осталась после Ноли? Может, со времён нищенства самой Ифисы она и сохранилась? Когда Ифиса приходила обедать в служебное помещение Храма Надмирного Света, где кормили бродяг. А оставила себе как артефакт, напоминание о невозможном, но случившемся когда-то.

О том ужасе провала в беду… В те кошмарные дни Ифисе удавалось прятать под этой дрянью свои роскошные одеяния, украшенные порой драгоценными камушками, – ведь других, бедных, у неё после жизни с Ал-Физом и не могло быть. А саму «дрянь», хотя и тёплую, прочную, дала ей та самая Финэля со своего плеча, чтобы Ифисушка – «деточка» не озябла, не остыла вдруг… Вот Ифиса и сохранила как дар доброй феи, волшебным образом вытащившей её оттуда, где фатально пропадают все из тех, кто туда и угодил, – с той самой свалки неудачников.

Ифиса, убрав пелерину, даже стирала её иногда, хранила, как оберег от возможной и повторно-страшной беды. Вон как просила, верни! Обязательно! От сердца отрываю… То, что можно было бы счесть и за издевательство, таковым уж точно не являлось, с характером Ифисы не увязывалось. Ифиса могла быть какой угодно иногда, но родной всегда, даже при скверном расположении духа.