Рождество в Фогвуде

Она не такая и достойна самого лучшего.

На пороге появилась невысокая пухленькая девушка с рыжими волосами, убранными под кружевную повязку. На ней было чёрное платье и кружевной передник, а в руках она несла большой поднос с чайником и чашками. Мило улыбнувшись, она поставила поднос на стол и принялась сервировать его к чаю. Следом появился мужчина в ливрее со вторым подносом. Взяв пустой, он оставил этот и молча удалился. Я догадалась, что это и есть временные слуги, нанятые Спенсером. Девушка тем временем расставляла на столике вазочки с печеньем и маленькими пирожными.

Когда она закончила, Джеймс поблагодарил, и она, снова улыбнувшись, взяла поднос и удалилась. А на пороге появились тётя Роззи и Вэлери, ведущая под руку свою бабушку. Джеймс снова поднялся, чтоб встретить и проводить виконтессу к столу. Он представил ей нас с Дэбби. Она улыбнулась Дэбби, а потом задержала взгляд на моём лице.

– Я уже видела ваше лицо, – тихо произнесла она. – На одной картине, кажется, в галерее Уфицци.

Что-то светлое и грустное, возможно, Пиета.

– Бабушка, – тихонько позвал её виконт и встал, чтоб усадить в соседнее кресло.

Она перевела задумчивый взгляд огромных глаз на него и улыбнулась.

– Простите, я иногда говорю странные вещи. Память изменяет мне. Я лучше помню то, что было давно, и забываю, что происходило вчера. Я часто отправляю горничную за своими сердечными таблетками, хотя в моём комоде ещё есть не начатый флакон, а на днях оказалось, что все таблетки закончились.

Хорошо, что Карлито смог съездить в аптеку с рецептом, иначе я могла остаться без таблеток.

– Бабушка, – снова вполголоса произнёс он, и когда она посмотрела на него, покачал головой.

– Просто эта девушка напомнила мне ту картину, – объяснила она. – Я люблю картины, – она посмотрела на меня. – Мой муж был художником. Его звали Аурильо Мигеле Сьерра Монтойя. Такое красивое и длинное имя для Англии. В молодости он был матадором, но его ранил бык. И он стал художником. Он был очень красив.

Карлито похож на него, но Аурильо был с чёрными как ночь кудрями и такой сияющей кожей, словно Господь замесил его на оливках с жасмином. Мы жили в Аликанте, на Коста Бланка, в доме с террасой на море, где он рисовал вечерами, когда спадала жара.

– Ты расскажешь об этом в следующий раз, – мягко проговорил виконт, обняв её за плечи, и виновато взглянул на меня. – Я не знаю, что на неё нашло.

– Просто я вспомнила эту картину. Нет… Это была не Пиета.