Лилия Белая. Эпический роман

Но лукавое зелье никак не желало потопить в себе его грусть-печаль. Ушла Улька от него, бросила мужа свово безропотного. Мало того, что он спуску ей во всем давал, жалел ее, дуру холодную и неотзывчивую, только не оценила она парня наибогатейшего, в селе первейшего, все на жеребца-батяню пялилась. Да и он, старший Макаров, от снохи без ума стал. Даже маманю бедную захотел ради паскуды бросить.

Жалел ли Тришка пропавшую молодую жену свою, он и сам не ведовал. Вспоминал он время от времени белое нежное тело Ульяны, которым так и не смог обладать да очи ее синие-синие, будто предгрозовое небо над редкими крестьянскими наделами.

Боялся он ее глаз, ой как боялся! Но и оторваться от них не мог. Будто околдовала его девка белобрысая. Видимо, только ведьмы бывают такими пригожими. Только ведьмы.

– Трифон, – внезапно ввалился с горницу сумрачный Дементий Евсеич. – Трифон, не нашли мы бабы твоей. Пропала сношенька наша, пропала болезная. Чтой-то делать теперича будем?

Отчего у батяни трясутся тяжелые, завсегда крепкие и уверенные руки? Отчего катятся по небритым щекам подозрительные воззрению крупные капли? Ах, это хмель наконец-то подействовал на Тришкину буйну голову, на члены его онемевшие.

Наконец-то. Теперя не будет Улька смущать израненную душу венчанного мужа свово. Отстанет от Трифона, даст долгожданного спокойствию ему. И родительнице, которую так шибко извела.

– Тришенька, – больно резанул парня взволнованный голос маменькин.

 – Тришенька, окстись, мой любезный сын, окстись, не помирай, открой свои ясны глазыньки. Ах, она стерва назаровская, увела у меня чадо родимое, увела за собой, не жалеючи!

Что-то черное, крадучись, приблизилось к Трифону, что-то черное положило ледяную ладонь на вздрогнувшую от внезапности грудь. Вгляделся он повнимательнее в привидение да захолонулось сердце его, упало куда-то вниз, а потом подскочило и вывернулось наружу, в руки тому, кто находился перед ним, помирающим.

И тогда засмеялся страшным смехом призрак, сжал в железных пальцах трепыхающийся кусочек плоти да выдавил из него последние крохи жизни.

Глава 6. Нареченный

Ветки обезумевших от ярости деревьев будто в отчаянии колотили по саням, в которых сидела промерзшая насквозь Уленька. Черный ворон летел перед самой мордой неповоротливой гнедой кобылы и изредка затравленно каркал.