Затерянные в параллелях

Пища таяла нектаром во рту, чай обжигал особой свежестью, я и не подозревала, что она такой бывает. Незаметно я съела и кусочек вкуснейшего торта, он назывался «Птичье молоко» и состоял из толстого бисквита с охлажденной манной кашей сверху.

– Знаете, а я ведь видела ваше фото на памятнике на кладбище, – насытившись, откинулась я на спинку кресла,

– Моё? – удивилась Прасковья Фатеевна. – И прочитали имя, фамилию усопшей?

– Не успела, – призналась я и подивилась растерянному взгляду оппонентки.

Но через секунду этот взгляд потеплел, дама улыбнулась и облегчённо вздохнула.

– Так это моя сестра-близнец, – отозвалась она.

– Мама, у тебя пирог подгорает! – напомнил доселе молчавший Феоктистов. – Гостья еще не пробовала твоих пирогов!

И они встали. Оставшись в одиночестве, я прислушалась к голосу Брежнева. Родители считали его правление самым спокойным в истории страны. Различать слова Первого Секретаря КПСС было сложно, помехи врывались в его речь и делали свое неблагодарное дело. К тому же, экран беспощадно кривил симпатичное лицо властителя СССР.

Наблюдая за старостью и беспомощностью оратора, я впервые его пожалела.

– А вот и пирог! – провозгласил Аркадий и торжественно поставил на столик овальное блюдо с выпечкой.

– С сайрой и рисом, – похвалилась Прасковья Фатеевна. – Позавчера консервы в «Сардельке» выбросили.

Слово «выбросили» в советские времена не означало, что продукты питания валялись на улице, оно означало, что они появились на прилавках торговых заведений.

Это я так, к сведению молодых.

– Расскажите про ваш город, – попросила я Феоктистовых. – И про страну. Какой сейчас год? Какие отношения с Америкой?

– С Америкой, как всегда, холодная война, – усмехнулся Аркадий и его глаза недобро блеснули. – А город – обычный, рядовой.

– Семьдесят девятый год, – встряла Прасковья Фатеевна.

Я родилась в шестьдесят шестом, и в семьдесят девятом мне стукнуло всего тринадцать! Значит, так мы жили. А впрочем, не так уж и плохо жили, зря пугают советским прошлым детей те, кто мечтал о капиталистической вседозволенности.

Конечно, продукты приходилось доставать, но зато как уютно и безопасно было при железном занавесе!

Я зевнула. Веки стали тяжелыми, будто к ним подвесили гирьки. И последнее, что хотела спросить, застряло у меня в горле. А хотела я спросить о том, куда деваются горожане днём.

*****

Утро оказалось пасмурным. Я открыла глаза и обнаружила, что лежу на диван-кровати в зале.