Академия под ударом

 – Вы прекрасно понимаете свою суть и сдерживаете ее разумом.

Элиза пожала плечами:

– Моя мать была оборотнем. Она рассказывала мне страшную сказку про Жиля Реццо, барона Виклеанского, – промолвила она. – Он тоже был оборотнем, только превращался в волка… А потом он окончательно лишился рассудка и перерезал всех жителей поселка. Я очень плохо помню свою мать, но эту сказку…

Оберон понимающе кивнул:

– И на церковном суде Реццо сказал, что это были не люди, а овцы.

– И мы не смогли бы с вами так хорошо общаться, – вдруг сказала Элиза.

 – Я не жалею, что посмотрела в зеркало. И рада, что во мне есть эта нить.

Она сделала паузу и спросила так, как требовал этикет:

– Как прошел ваш день?

Оберон улыбнулся. Элиза подумала, что эта улыбка похожа на огонек, который озаряет лицо и делает его интересным и привлекательным.

– В трудах и заботах, – признался Оберон. – Знаете, я даже соскучился по всем этим проблемам. А потом, уже к весне, буду скучать по охоте на болотниц. Точно буду, это временем проверено.

– Болотницы? – удивилась Элиза. – Кто это?

Улыбка Оберона стала еще шире: разговор перешел в важную и интересную для него область.

– Это такая жаба ростом с комнату, – объяснил он. – Сидит обычно где-нибудь на глубине. Выставляет наружу приманку: очаровательную барышню, которая расположилась на мелководье или берегу, причем совершенно обнаженная. Вся ее одежда – это длинные светлые волосы до талии. Путник разевает рот от удивления, девушка зовет бедолагу к себе, похоть застит ему глаза, а потом болотница обедает.

Элиза поежилась. Оберон запустил пальцы в карман и вынул желтоватый изогнутый клык, протянул Элизе. Она дотронулась до него кончиком пальца и почувствовала легкий укол тока, какой бывает, когда прикасаешься к старым артефактам. Зуб занимал почти всю ладонь Оберона. Элиза подумала, что, сложись иначе, он бы охотился на нее – а потом с гордостью показывал кому-нибудь трофей. Лисью лапку или хвост.

Однажды один из приятелей отца, обожавший охоту, показывал шкуры волков и лис.

Элиза не знала, каким чудом смогла удержаться на ногах, не упасть в обморок и не измениться в лице. Она вела ту беседу, которую положено вести светской барышне при отважном охотнике, а дома с ней случилась истерика. Отец сидел рядом, гладил ее по голове и что-то говорил, пытаясь утешить, но Элиза не могла разобрать ни единого слова.

– Страшно, – призналась она, и Оберон убрал клык.

– Страшно, – согласился он.