Крысы

Всё-таки, что ни говори, а шум шуму рознь. Уверена, что я до сих пор жива именно потому, что с первых дней соблюдала строгий режим тишины…

И всё же, несмотря на всю милую, незатейливую прелесть «Тихой пристани», мне ни разу не захотелось вернуться туда, чтобы узнать, что стало с Биллибоем и его домом. Зачем? Я на сегодняшний момент знаю достаточно, чтобы понимать, что ничего хорошего там меня не ожидает.

Да и было ли оно, то хорошее? Ведь, говоря откровенно, мне просто не то, чтобы сильно есть с чем сравнивать.

И ездила я к Билли скорее от безысходности. Просто потому, что больше, говоря откровенно, у меня в целом свете никого не было. Вот и всё… Особенно, если учесть, что ездила я туда к парню, которого и своим-то едва считала.

И поэтому, может, конечно, возникнуть вопрос, а зачем вообще тогда вся эта канитель с Билли, ради чего, собственно? Но, во-первых, это никого не касается, а во-вторых, это прозвучит сейчас странно, но я чувствовала себя там… хорошо. Да, в этом старом, требующем ремонта последние лет пятнадцать, наверное, доме Билли, мне было уютно.

И легко. А в квартире, где я живу, и которую мы снимаем пополам с Мартой, – нет. Это просто место, куда я возвращаюсь после работы, и где лежат мои весьма немногочисленные вещи.

Кстати, Марта – это двадцативосьмилетняя, рыхлая и крупная девушка, мормонка или кто-то в этом роде. Она работает на почте и дважды в неделю посещает какие-то религиозные собрания. У меня нет ни оснований, ни желания думать, что она в секте, но, честно говоря, всё указывает на это.

Она тихая, аккуратная и вызывающе некрасивая. У неё одутловатое, бледное лицо, жидкие, гладко зачёсанные назад волосы и слегка выдающиеся вперёд длинные, жёлтые зубы. И она постоянно носит деревянные чётки. Она ходит с ними даже в сортир. Когда она чем-то занята, они плотно обвивают её левую кисть с сырыми, тоже очень бледными пальцами. Но стоит ей остановиться, как её руки хватаются за чётки с такой незабвенной силой и страстью, как будто от того, насколько добросовестно и подробно она станет перебирать их, зависит её жизнь.

Смотрю я иногда на Марту, – кстати, почему мне всегда хочется добавить перед её именем эпитет «бедная»? – и думаю: кого и в чём она пытается убедить в качестве своей истинной веры? Глядя на то, с каким жаром она хватается за чётки, как за спасительный канат, мне почему-то кажется, что в первую очередь, саму себя.