Любовь к таинственности, или Плохая память

Но… Боюсь шокировать вас некоторыми подробностями.

– Полагаете, журналиста легко шокировать?

– И все же вы женщина, а история… несколько непристойная.

– Я мужчина, – разрядил обстановку Эльзаман. – Мне рассказывайте.

Крамсу наконец улыбнулся:

– Да, пожалуй, для вас, молодой человек, история весьма поучительная, хотя на чужих ошибках мало кто учится. Не знаю, с чего и начать… Ну, раз вам дали задание провести журналистское расследование, то начну с мелодрамы. Вам, Зоя, известна атмосфера в Советском Союзе перед войной?

– Об этом у нас много писалось и говорилось, – сказала она.

 – Сталинский режим…

– Простите, что перебиваю, но речь пойдет не о режиме и репрессиях, хотя именно эти факторы наложили отпечаток на многих людей. Представьте благополучную во всех отношениях семью: есть достаток, отличное жилье, дача на берегу Черного моря, слуги… Да-да, и тогда были слуги у избранных, которых с полным основанием можно назвать новыми русскими того времени. Сейчас ведь так называют у вас состоятельных людей?

Зоя кивнула.

– Внешне в стране был праздник, но при всем при том чувствовалась некая зажатость в людях, в отношениях, даже в самом воздухе. Не ощущалось стабильности, или… была тревожная стабильность – вот как будет точнее сказать.

– Наверное, перед войной всегда так.

– Не все догадывались, что будет война. Нет, Зоя, ту тревожность рождали аресты. Не было уверенности, что за тобой не придут ночью и не увезут в неизвестность. Знаете, когда друзья, которые числились на хорошем счету, имели положение и власть, вдруг пропадали бесследно, а потом выяснялось, что их расстреляли и семьи их испытывали гонения, то в душу невольно закрадывался страх – что будет и со мной через час, день? Отсюда и появлялась жажда взять у жизни запретное.

Это невольно происходило, бессознательно. Но, как и всякое отступление от правил, снятие запретов вовлекает других людей в тот же порочный круг…

Мачеха

Инженер Борис Михайлович был добрейшим человеком.

Когда в начале сорокового года арестовали его друга с женой, он не только писал письма во все инстанции, но и забрал к себе их дочь Ирину. Это был риск с его стороны, потому жена его, Анна Ивановна, была против: у них ведь трое детей, которые тоже могли остаться без родительской опеки. Старшему сыну Ивану исполнилось тогда шестнадцать, Лидочке – четырнадцать, Оленьке – шесть. Но катастрофы не произошло, разве что жизнь в доме непонятным образом разладилась.