Бал виновных

На женщине который день уже не было лица. Она практически не ела и не спала. Даже спальню ни разу не покидала. Все завтраки, обеды и ужины привозили ей в комнату, но после увозили обратно, почти нетронутыми.

– Я знаю, – отозвалась донья Беатрис. – Я верю в это.

– А Лукас совсем стал плох. Смерть кузена и несчастье с дядей превратят его в настоящего пьяницу. Сейчас наверняка ушёл пить. Я даже боюсь представить, что станет с отелем, когда он перейдет в его руки.

– Как вы можете думать об этом в такое время?! – возмутилась женщина, подняв на старика блестящие от слез глаза.

– Я думаю о всей своей семье. А этот отель – ее будущее.

Донья Беатрис хотела еще что-то сказать, но неожиданно прямо рядом с ее ухом прохрипел голос:

– Отец.

– Сын! – воскликнул дон Игнасио, поднявшись со скрипучего кресла и сев на кровать рядом с доном Хавьером.

– Хавьер, ты очнулся! – донья Беатрис заглянула в лицо мужа, но увидела совсем не то, что ожидала увидеть. Оно не выглядело здоровым, оно не было похоже на лицо человека, который очнулся после долгой болезни.

Теперь оно выглядело даже страшнее, чем тогда, когда он был без сознания. Словно с пробуждением он заболел ещё сильнее. Вены взбухли, кожа посинела, а глаза остекленели, словно в них уже больше не было жизни.

– Я должен сказать… Мой сын… Матео. Не единственный мой сын… Я все написал в письме, оно в портсигаре. – Было видно, что каждое слово для него – тяжелое испытание. Но он должен был пройти все эти испытания ради правды, которая слишком долго была сокрыта.

Дон Хавьер понимал, что очнулся вовсе не для того, чтобы продолжить жить. Господь позволил ему сделать последний глоток жизни, прежде чем похоронить его под толщей зловещей темноты, именно ради правды.

– Что ты такое говоришь, – замотала головой донья Беатрис, скатившись на пол рядом с кроватью. По ее щекам опять заструились горькие слезы.

Дон Игнасио схватил портсигар сына, который был извлечён из его разорванного от падения на гравийную дорогу фрака ещё две недели назад и небрежно брошен на тумбу.

Тут же все сигареты полетели на пол, и из-под них показалась сложенная вчетверо бумажка. Это письмо было подлинным и неоспоримым. Оно могло дать все одному и отобрать все у другого.

Дону Хавьеру очень повезло, что он спрятал его сразу, как только написал. Было ещё второе письмо, которое являлось лишь черновиком этого, но оно было без подписи, и, по сути, являлось просто бумажкой.