Пятое время года. Книга первая

– Ничего, Тихон, пусть в мою комнату перенесут. Ванну и одеваться. Сюртук. Пойду тоже Гликерию Александровну поздравлю, – Василий пошел по ступенькам наверх, уверенный, что дворецкий тут же распорядится.

– Вот маменька обрадуются, – не сдержался Тихон, и граф усмехнулся, услышав эти слова. Да уж, маменька точно обрадуется, она очень переживала его отъезд, и кутежи, и безденежье. «Васенька, дорогой, губишь ты себя, Христом Богом прошу, отстань от дурных людей. Вернись домой», – всплыли перед глазами строчки одного из писем матери.

Знала бы она, что тем дурным человеком был он сам, ее любимый Васенька. Дурным для других, но более всего – для самого себя. И это было тяжелее всего. С самим собой следовало ему ужиться, себя понять и смирить, а это было практически невозможно.

После ванны Василий спросил чаю и холодного мяса, решив появиться у Беклемишевых позднее – к самому балу. Потом тщательно оделся, долго выбирая жилет и завязывая шейный платок замысловатым узлом: граф видел такой в Ницце у французского посланника и непременно хотел повторить, не допуская слугу завязать обычный.

К подъезду подали автомобиль. И Василий Сергеевич, недавно прошедший пешком, почитай, полгорода, не стал возражать проехаться пару кварталов в моторе.

Особняк Беклемишевых был весь в огнях, от того зашедшему с уличной прохлады графу поначалу показалось, что в доме очень душно, и он даже хотел сразу выйти в сад, минуя бальную залу, но тут ее дверь отворилась, и на пороге появилось очаровательное создание с каштановыми кудрями, и огромными карими глазами уставилось на графа.

Минутное замешательство, и вот уже в глазах девушки мелькает узнавание, и радость этого узнавания:

– Василий Сергеевич, как неожиданно, – степенно произносит барышня, едва сдерживая плещущую через край радость и, потупив глаза, в которых пляшут озорные чертики, делает глубокий реверанс.

Граф растерянно смотрит на девушку и склоняет голову в поклоне, теряясь в догадках – кто она?

– Tante Pauline будет очень рада, идемте в залу, – тонкие девичьи пальчики осторожно опускаются на рукав его сюртука.

Лакей открывает дверь, и мажордом произносит, перекрикивая общий гур-гур

– Граф Василий Сергеевич Чернышев.

Василий слышит словно общий вздох по зале, смешки, хлопки, оживление.