Сворованное счастье

Вдруг под моих лошадей буквально бросилась пожилая женщина. Хорошо, что я ехала медленно, и они, увидев помеху, встали как вкопанные. Старушка запричитала, но, поскольку лошади даже до неё не дотронулись, упрекнуть ей меня было не в чем. Она, сгорбившись, перешла на тротуар и двинулась вперед вдоль домов, еле переставляя ноги. На перекрестке свернула. Мне показалось, что за поворотом бабуля выпрямилась и пошла легким шагом. Я подхлестнула лошадок, но, когда мы поравнялись с перекрестком, успела заметить только фигурку в сером, юркнувшую в двери какого-то дома.

Похоже, я чуть не попала в лапы мошенницы. Если бы лошади её задели, бабуля устроила бы скандал на всю улицу и затребовала денег на поправку здоровья. А ведь по ней даже не поймешь, какого она возраста: на голове мятая шляпка, туловище в бесформенном сером платье…

А это идея!

Через полчаса я вошла в таверну «Гавань», придирчиво оценив в витрине фигуру плотной пожилой женщины, закутанной в шаль. На голове высокая причёска, закрытая чепцом, поверх которого потертая шляпа с заломленными спереди полями.

Отлично! «Пусть хозяин конторы и все там присутствующие видят во мне пожилую женщину!» – сказала я витрине и подмигнула своему отражению.

Парень в матросской рубахе распахнул дверь трактира и спросил:

– Госпожа желает отобедать?

– Нет, милок, госпожа желает видеть Хозяина гавани, – произнесла я, стараясь подражать интонациям и голосу моей старой ключницы.

– Госпоже назначено?

– Нет, милок. Передай хозяину, что пришли из замка Западные Холмы.

Парень метнулся вверх по лестнице и сразу вернулся.

– Пройдемте, хозяин удивлен. – И добавил шёпотом: – Наверное, поэтому согласился Вас принять.

Мы поднялись по крутой лесенке на второй этаж. «Милок» распахнул передо мной дверь в кабинет хозяина.

Он оказался тесным (у нас в замке кабинет отца намного больше) и, на удивление, тёмным помещением. Свет проникал через круглое оконце, которое находилось под потолком в стене за рабочим столом.

Я, ссутулившись, подошла, шаркая ногами, к огромному письменному столу, за которым восседал мужчина в черном бархатном костюме, широкополой шляпе, и с черной кучерявой бородой, опускавшейся почти до пояса. За эту бороду он и получил своё прозвище. Сейчас уже никто не помнил его настоящего имени. Все звали Чёрной бородой.