Голос, кто ты?

И всё это время спокойно лежала у камина, рядом со стойкой для дров.

***

Дотянулся до книги, взял её и открыл. Обложка оторвана от титульного листа и висела на внутренней сшивки, а практически трети книги отсутствовало. Полистал, пытаясь всмотреться в текст, прогнав веером листы от корки до корки. «Начала нет. Да и темно. Ладно, разжигать пора…», ? смирился Акасин. Зацепил несколько листов и рванул их все вместе: книга хрустнула. Он снова дёрнул…, и снова…. И только с третьего раза книга поддалась. В одной руке оказалась «разорванная книга», а в другой ? вырванные листы.

Он, когда рвал листы, удивился крепости « жизнестойкости» книги, качеством её сборки: сшивки, склейки. Откинул книгу на то место, где она лежала, и стал тщательно, каждый лист, отдельно мять в бесформенные комки и прокладывать их между поленьями.

Брал лист, осматривал: есть ли какая картинка, и если есть, то смотрел на картинку, потом мял и в топку. Вот и очередной лист, машинально сминая, заметил, что на нём картинка, разгладил и рассмотрел её.

На картинке изображён старинный огромный камин, в помещении, похожем на средневековый замок, в очаге которого просматривался огонь. И два шикарных кресла, похожих на Царский трон, стоявших напротив камина, на которых кто-то сидел. Акасин присмотрелся: вроде как женщина, судя по видимому платью и мужчина: судя по сапогам, вроде ботфорты. И как показалось ему, что от камина исходило мерцание, огонь был «живой», а мужчина и женщина, скорее всего, беседовали, жестикулируя руками, держа бокалы. Картинка была очень в плохом состоянии, да ещё исполнена в графике. Акасин не поверил своим глазам, так как такого не могло быть; обвинив во всём освещение, только чуть обозначавшее своё присутствие в комнате: так как люстра «горела» на кухне, рядом, но через коридор и налево. Скомкал лист и уложил его рядом с другими. Наконец, проделав все подготовительные манипуляции, зажёг спичку и поднёс к бумаге. Бумага вспыхнула, и зарево от пламени осветило комнату.

Задёрнул тяжёлые гобеленовые шторы, оставив небольшую щель.

Он всегда так делал. Осмотрел комнату, словно проверяя: всё ли в порядке. И убедившись, что всё, вроде, хорошо, вышел из комнаты в коридор. Разделся, сняв с себя уличную одежду и переоделся в домашнюю. И, как последний штрих к гардеробу, влез в свой любимый вязаный свитер, из чистой овечьей шерсти; который был ему чуть великоват по длине. Это была его домашняя «пижама», любимый свитер: дополнение к каминному ритуалу.